— Нокона, брат мой, пусть эти белые приезжают на запад — там мы сможем чаще их грабить. Хороших вещей у них много, а сами они беспомощны, точно новорожденные щенки.
Странник хмыкнул, подумав о маленьком круглом зеркальце, которое держал в руке. Оно было оправлено в серебряную рамку с искусно переплетенными цветами и лозами. Он провел пальцем по выпуклому узору и дотронулся до гладкой прохладной поверхности стекла. Он пристально посмотрел на свое отражение — большие черные глаза и черты лица отражались так явно, словно это кто-то другой смотрел на него со стороны. У воина возникло странное чувство, будто он покинул собственное тело.
«Тот, кто сделал эту вещь, владел колдовством. Очень сильным колдовством».
Он обернул зеркало в обрывок ситца и сунул его в отделанную бахромой сумку, подвешенную у седла. Где-то в глубине сознания его грызло сомнение, словно мышь — запасенный на зиму пеммикан[2]. Было в этом набеге что-то, предвещавшее беду. Он посмотрел на новенькое казнозарядное ружье, висевшее на плече Большого Лука вместо старого мушкета, с которым вождь кайова без сожаления расстался.
Нет, брат Орел ошибается. Белые люди не беспомощны. Беспомощные не делают такое оружие, как эта новая винтовка. Их новое оружие всегда лучше прежнего. Бледнолицые, подобно реке, никогда не останавливаются и все время меняются. Народ, который делает такие вещи, не может быть ни беспомощным, ни глупым. Они еще плохо знакомы с новыми землями, но вовсе не глупы. А что будет, когда они научатся здесь выживать? В кого вырастут эти щенки? Что за новый зверь приближается к землям
Если не считать вождя кайова Большого Лука, Странник был, наверное, единственным в отряде, кто задавался подобными вопросами. Вдруг его охватило беспокойство и одиночество. Ему захотелось вернуться в дикие пустынные земли Столбовой равнины, где жил его народ — команчи-квахади. А здесь, среди деревьев и кустов, он ощущал беспокойство, словно был в западне. Заросли закрывали обзор, и в них слишком легко было укрываться врагам. Ветер гудел в листве, словно духи мертвых, изгнанные с небес.
Пока воины думали каждый о своем, Джон нагнулся к Синтии, сидевшей почти колено к колену с ним, чтобы что-то шепнуть ей. Орел небрежно ткнул его локтем в живот, едва не выбив из мальчика дух. Джон принялся жадно хватать ртом воздух, лицо его сначала покраснело, а затем стало синеть. Синтия испугалась, что он умрет, но наконец мальчик снова смог дышать. Больше он разговаривать не пытался. Его сестра сидела, уткнувшись лицом в согнутый локоть и прижав голову к спине Странника, но даже в темноте ее не оставляло страшное видение: окровавленный отец, висящий на воротах.
Наконец вожди налетчиков приняли решение: пора уходить, пока белые не придумали, как напасть на них.
— Ха! Эй,
Один из них, Тощий Урод, широко расставив ноги, взгромоздился на неподвижное тело. Зарывшись головой в большие груди своей жертвы и Вытянув тонкие ноги вдоль ее тяжелых белых бедер, он походил на грудного младенца. Впившись костлявыми пальцами в мягкие, рыхлые плечи, он продолжал делать свое дело, не обращая внимания на топот проходящих мимо лошадей и разбросанный вокруг хлам. Тем временем Ищущий Жену, которому Тощий Урод оставил своего гнедого конька, рвал ситцевую юбку на полоски и повязывал их на уздечку своего коня.
— Ты что, так и хочешь остаться тут, будто пес во время случки? — прокричал с другой стороны двора Бизонья Моча. Вождь не любил оказываться в совете в меньшинстве, в такие минуты его воинам лучше было держаться от него подальше.
В последний раз дернув костлявым голым задом и довольно крякнув, Тощий Урод вскочил, завернулся в набедренную повязку и, натянув леггины, отряхнул с них грязь. Потом он взял у Ищущего Жену повод своей терпеливой пегой лошади и проверил узел веревки, которой к широкой кожаной подпруге был привязан помятый медный чайник.
Другие налетчики тоже садились на коней и под стук и лязг котелков, сковородок и инструментов, навьюченных на захваченных у поселенцев лошадей, отправлялись к воротам, чтобы выслушать указания вождей. Выстроившись во всем своем великолепии, воины заполнили двор. На уздечках и щитах вместе со скальпами и оленьими хвостами колыхались ленты из хлопка и ситца, льна и шерсти. Трофейные куртки, лишившись рукавов, превратились в жилеты. Развевались на ветру ленты женских шляпок. Один из них обернул вокруг голого торса бабушкину серую шаль. На копье другого висела красная пижама и, словно живая, слегка покачивала штанинами.
Странник и Орел спешились и, чтобы в предстоящей скачке дети не вывалились из седла, связали их щиколотки веревками, пропущенными под лошадиными животами. Покончив с этим, воины снова вскочили в седла и двинули своих норовистых коней в сторону сгрудившегося у ворот отряда. Они пристроились в самом его конце. Странник знал, что лезть в первые ряды нет нужды: Мрак — его любимый конь, его друг и брат — мог обогнать любого. А ему и Мраку так не терпелось поскорее покинуть это место…
В пекановой роще укрывались те, кого первые, еще слабые звуки смерти, разнесшиеся над холмами, застали в поле. Их загорелые лица и руки, их выцветшая, запыленная домотканая одежда сливались с толстым слоем листьев, устилавших землю. Еще менее заметными их делали пятна солнечного света и теней. Переливающиеся в лучах солнца толстые зеленые мухи жужжали над телом крошечного скунса — остатками полуночной трапезы совы. Запах падали обжигал ноздри мужчин.
Редкие светлые волосы Л. Д. Никсона, мокрые от пота, облепили его круглую розовую голову. Он тихо плакал. Стёкла его очков, сидящих на некрупном носу, помутнели от пота и слез. Бледно-голубые глаза покраснели и воспалились. Рядом с ним за огромным стволом поваленного дерева вытянулся Лютер Пламмер. Его узкие плечи дрожали. Раньше никто и подумать не мог, что он умеет ругаться так изощренно. Он бездумно стрелял в любого, кто появлялся над зубчатой стеной или за воротами, хоть индейцы и оставались вне досягаемости. Не переставал он богохульствовать вполголоса и тогда, когда резкими движениями шомпола загонял свинцовые пули в ствол, перезаряжая свою старую винтовку.
О чем бы ни думал Джеймс Паркер, свои мысли он по обыкновению держал при себе. Не сводя глубоко посаженных голубых глаз с возвышавшегося впереди форта, он все пытался отыскать у его стены хоть какие-то следы своих близких.
Сет и Ашбел Бейтсы вместе с Джорджом Уайтом тихо переговаривались между собой, сложив винтовки на коленях и привалившись спинами к огромному серому известняковому валуну. Пробиваясь сквозь монотонное гудение мух, глубокий голос Уайта то становился громче, то затихал:
— Пресвитер Джон, Сайлас, Бен, Сэмюэль и юный Роберт Фрост — там. Мертвы, если им повезло. Я видел, как кто-то бежал с холма к реке, но индейцы их нагнали. Похоже, они вернули их в форт с другой стороны. Не знаю, удалось ли еще кому-то уйти к реке. Где старик Ланн, оба Фолкенберри и Энглин? Как думаете, они могли услышать этот шум возле ваших хижин?
— Думаю, да, — ответил Сет. — Они немногим дальше, чем поля, а ветер дует в ту сторону.
— Дэвид с первым светом пошел к реке на рыбалку. Наверное, он прячется там. Если кто-нибудь доберется до реки, он им поможет. У него с собой карабин, — сказал Ашбел.
— Остальные помогали Энглину с колодцем. Должно быть, они ушли к реке. Похоже, только мы находимся почти на расстоянии выстрела, — рассудил Сет Бейтс.
Как думаете, сколько там индейцев? — спросил Уайт.
— Много. Не меньше семидесяти пяти, а то и сотни. Кэд-до — из местных, а вот кайова и команчи забрались далеко от родных краев. В этих местах индейцев не так уж и много, — ответил Сет.
— Твоя жена и дети там, Джордж? — спросил Ашбел.
Уайт кивнул и продолжил рассматривать форт, высунувшись из-за камня.
— Они все там… Все! — самообладание ему почти что изменило.
— Джордж, Джеймс, надо что-то делать, — окликнул их Пламмер.
— Что предлагаешь, Лютер? — откликнулся Джеймс Паркер, не сводя глаз с форта.
— Что насчет дырки с той стороны?
— Мы слишком хорошо продумали этот форт. Рядом с ней негде укрыться, — терпеливо ответил Паркер. — Мы не успеем туда подобраться, как нас утыкают стрелами, будто дикобразов. Хотя… Трава там не так сильно утоптана. Если кто-то остался у реки, они, возможно, могли бы подойти по холму с черного хода. А дальше что? В ближнем бою ружья стрелам не ровня.
Со стороны форта раздался пронзительный вой. Белые вскочили на ноги. Масса всадников вырвалась из ворот и веером рассеялась по холму, стекая по его склонам подобно воде, прорвавшей дамбу. Рассеявшись, банда повернула и устремилась на север вдоль Навасоты, далеко стороной обходя рощу.