Вот уже месяц доктор чувствовал неодолимое желание покинуть эти места навсегда. Еще недавно этот сельский край манил покоем. Когда импульс, оторвавший его от засыхающего корня, исчерпал себя, он вернулся сюда отдыхать, любоваться цветущей землей, жить в ладу с собой и соседями. Покой! Он был уверен: ссора с родными не забудется; как раньше теперь уж не будет, осадок горечи не пройдет. И на его глазах мирная земля обратилась в землю скорби. Покоя здесь нет. Прочь отсюда!

По дороге он нагнал Бэча Джанни, шагавшего в город.

— Я шел к тебе, — сказал Бэч, насупившись. — Ты все-таки сделал операцию Пинки?

— Садись. Да, сделал. Ты откуда знаешь?

— Доктор Берер сказал.

Бэч метнул на доктора быстрый взгляд, в котором явно сквозило недоверие:

— Нам сказали, он не протянет до вечера.

— Мне жаль твою мать.

Бэч недобро засмеялся:

— Как же, жаль!

— Я сказал: мне жаль твою мать, — резко повторил доктор.

— Слышал.

Минуту ехали молча.

— Автомобиль свой нашел?

— Нашел, — Бэч горько усмехнулся, — только автомобилем его больше не назовешь. А ведь я мог за двадцать пять центов застраховать его от торнадо, — голос Бэча дрожал от негодования, — и не застраховал. Всего двадцать пять центов. Но какой дурак страховался тогда от торнадо.

Быстро темнело, на юге погромыхивало.

— Надеюсь, — сказал Бэч, сощурившись, — ты перед операцией ничего не пил?

— Послушай, Бэч, — медленно произнес доктор, — ведь правда было очень гнусно с моей стороны накликать торнадо?

Он понимал, что ирония сказанного вряд ли дойдет до Бэча; но все-таки, ожидая ответа, взглянул на племянника. Лицо у того побелело, рот раскрылся, выпученные глаза устремились вдаль; из груди его вырвался хрип. Как-то сразу обмякнув, он бессильно махнул рукой, и доктор увидел: впереди, меньше чем в миле, огромная черная туча застилала небо; она двигалась прямо на них, клубясь и завихряясь, а перед ней уже несся плотный гудящий ветер.

— Возвращается! — заорал доктор.