Он кивнул на жену, усмехнулся:

— Она думала, в Сибири одни ведьмеди водятся да тайга черная стоит. Городам дивилась. «Города, — говорит, — тута. И машины». — Признался: — Я ведь тоже так думал. А тама индустрия.

И это «тама» в сочетании со словом «индустрия» открыли всю бездну, что отделяет то давнее время от нашего.

— Скажите ей, что у нас там не только города и индустрия. Там много и другого. Под Бийском, например, французы жили.

— Неужто? — удивился он.

— Да, после Бородинского сражения. Пленные.

И я рассказал ему, что пленные французские солдаты жили под Бийском до лета тысяча восемьсот тринадцатого года, а потом получили разрешение вернуться на родину. Но некоторые остались. В моем селе остались трое французов, приняли русское подданство, получили русские имена, поженились на крестьянках, обзавелись хозяйством. Место, где они жили, в шутку долго называли «Парижем». Я бегал в тот «Париж», где уже и потомков тех французов не осталось — поразъехались, поразлете-лись. Осталось только место, и я, глядя на обычные деревенские дома, удивлялся: почему «Париж»? А где рыцари? Где мушкетеры?

Этот рассказ поразил старика, и он перевел его жене, а она вдруг заплакала. Я подумал: как жизнь перемешивает человеческие судьбы! И постарался переменить разговор.

— А Ивана Благова и Тимофея Хренкова вы не помните? Они тоже из Томской батареи.

Он помолчал, подумал.

— Нет, чего-то не припомню. Гордея помню хорошо, а их чего-то... Поди, знал, да запамятовал. Много нас было. А вы, значица, сын его будете?

— Сын.

Он опять оглядел меня.

— Не похожи.

— Я в мать.

Он раздумчиво кивнул, посмотрел на серый дождливый пейзаж за окном поезда, на мокрую лошадь, понуро стоящую посреди раскисшей дороги. Возле фургона копошился хозяин, что-то стряслось там у него.

— А я думал — загинул Гордей в Алжире. Говорили — много наших солдат там загинуло.

— Нет, бежал он, — повторил я. — С Благовым и Хренковым.

— Говорите, секлетарем был. Большой начальник по-вашему?

Меня поразило это «по-вашему». Все, что было потом, после семнадцатого, для него — чужое, как все чужое для меня во Франции.