Вырисовав последний знак, колдунья вставила кинжал в ножны и, повернув волчью голову, высыпала из полой рукоятки на ладонь щепотку черного поблескивавшего, как антрацит, порошка. Сложив пальцы щепотью, она, точно зерно, развеяла порошок над невысоким пламенем костра. Хижину наполнил душный смрадный дым. Ульрика вдохнула ставший почти осязаемым воздух полной грудью. Еще, еще и еще! Все вокруг исчезало, убогое убранство жалкого жилища колдуньи скрыл черный зыбкий мрак.
А из него возникло покрытое язвами, обрамленное спутанными седыми волосами лицо столетней старухи, уставившейся на Ульрику невидящими глазами; глазницы ее были словно бы закупорены сгустками спекщейся крови. Колдунья никогда не видела живой свою прапрабабку Амалафриду, которую за колдовство, злобу и наведение порчи судили своим судом крестьяне: связав и выколов ей глаза, старуху бросили умирать в лесу. Девушка уже не раз с тех пор как, оставив ее сиротой, умерла бабка, сама вызывала старуху Амалафриду, когда хотела посоветоваться с ней о чем-то важном. Мужчин в своем роду Ульрика не помнила. Точно их и не было вовсе. Они появлялись лишь на одну ночь и, заронив свое семя в женщинах, исчезали навсегда. Так случилось и с матерью Ульрики, и с бабкой, и с прабабкой — самой Амалафридой.
Теперь же подошла пора зрелости и самой четырнадцатилетней хозяйки убогой, скособочившейся на краю деревни лачуги. Несколько дней назад девушка испытала томление и какие-то незнакомые прежде недомогания. В сердце острыми ноготками впивалась неведомая доселе тоска.
А тут еще и страшные слухи: три дня тому назад путешественник — верховой — принес весть о том, что в двух дневных пеших переходах на юг замечена боевая ладья норманнов. Нет ужаснее вести для саксов, живущих здесь, на Востоке, чем известие о появлении норманнов.
Свирепые, бесстрашные и коварные северные воины не щадят никого. Они, не зная страха, бросаются на врагов, даже во много превосходящих их числoм, и лишь смеются над побежденными, которые просят пощады. У норманнов, называющих себя королями морей, нет в сердце жалости, так как сами они превыше всего ценят смерть в бою.
Они не понимают, почему саксы, франки и многие другие германцы, забыв своих древних богов, униженно вымаливают себе спасение перед крестом. Викинги не опускаются на колени даже для того, чтобы помолиться Одину, коего почитают верховным своим божеством, так как ему принадлежит власть в царстве мертвых воинов[1]. Дорога туда открыта только тем, кто доблестно сражался и нашел себе честную смерть, так и не выпустив из рук оружия.