Я сжимаю подлокотники кресла, как делает Кэролайн, когда попадает в турбулентность. Мне нужна Кэролайн. Зря я не сказала ей, что еду сюда. Она бы меня остановила.
– Нам нужно выпить. – Хелен начинает греметь бокалами на столике с напитками. Потом сует мне в руку джин-тоник. Я делаю глоток, чувствуя, как проскальзываю сквозь страховочную сетку, которую сама для себя натянула. И хватаюсь за все подряд, чтобы остановить падение.
– О вас Мардж почти ничего не рассказывала. – Уолтер поправляет очки на переносице большим пальцем. – Но я могу вам сказать, что ваша мать была молодой девушкой – лет девятнадцати, по-моему, – и очень поздно поняла, что беременна. Боюсь, она даже не знала полного имени отца. Какой-то моряк. Рожала она дома, втайне. С собственной матерью в роли акушерки, если я правильно помню. Они жили на другой стороне леса. Строгая религиозная семья. Совершенно нищие люди. Держались от всех в стороне. Но Мардж их знала – она всех знала, прикладывала для этого много усилий – и предложила решение проблемы. – Он морщится, и на его лице мелькает что-то похожее на чувство вины. – Сомневаюсь, что у нее был выбор – у вашей матери. В отличие от современных девушек.
У меня в бокале трескается лед. И внутри меня тоже что-то трескается. Меня охватывает безудержное желание протянуть руку в прошлое и забрать ребенка у всех этих людей – не только у деревенского семейства, в котором я родилась, но и у Харрингтонов тоже. В следующую секунду, когда глоток джина обжигает мне горло, я осознаю, что именно это и сделали мои родители. Вся правда заключается не столько в событиях того кровавого лета, сколько в маленьких ежедневных проявлениях любви, которые оставили мне в наследство приемные родители: то, что было создано, а не то, что утрачено. Я будто впервые в жизни рассматриваю в зеркале свое отражение.
– Уверен, ваша биологическая мать и была тем анонимным местным жителем, который обратился в полицию в ночь, когда погиб Дон. – Уолтер ненадолго умолкает, будто просеивая в памяти эти события. – Разумеется, планировалось, что к тому моменту она уже уедет. Уплывет на корабле.
– На корабле? – выдыхаю я. Джо.
– На круизном лайнере, – кивает Хелен, протягивая мне платочек. – Она работала на кухнях.
Эта мысль ранит мое сердце. Трудно представить более мрачное место работы, чем жаркий, забрызганный маслом камбуз, расположенный ниже уровня воды.
– Она хотела увидеть мир, – сдавленно произносит Хелен. – Так ведь, папа?
Он кивает.
– И в конце концов она добралась до Канады. Просто не сразу. – В его голосе слышатся раздраженные нотки. – Не по плану.
Канада. Вряд ли она смогла бы сбежать от своей семьи еще дальше. Интересно, простила ли она их когда-нибудь? Есть ли у нее теперь своя семья, добрый муж, взрослые дети? И рассказывала ли она им обо мне, или я осталась ее крошечным, бережно хранимым секретом?
– Но в то лето она задержалась и постоянно бегала проверять, как у тебя дела. Мардж никак не могла от нее отделаться и очень боялась, как бы девчонка вас не забрала. Она бы, может, так и сделала, если бы не увидела, как хорошо Рита заботилась о ней… в смысле, о вас. Обнимала, пела колыбельные, как образцовая мамочка. Мардж сказала, что это было очень важно. Это остановило ее. – Он многозначительно приподнимает бровь, как будто знает, что опасность была очень велика. – С трудом, но остановило.
У меня внутри что-то обрывается. Начинает таять. Я сопротивляюсь. Опасно думать о том, что моя биологическая мать все же не была бессердечной. Опасно представлять ее молодой и запуганной жертвой манипуляций. Такая же Энни, только в другую эпоху. Странно и пугающе понимать, что мама – в то время просто молодая нянечка, Большая Рита, которую помнит Хелен, – сама того не зная, помешала моей биологической матери забрать меня. Изменила ход моей судьбы, взяла меня за руку и увела в совершенно другую жизнь. Я не могу все это осмыслить.
– Это правда, Сильви. Нам все время казалось, что за нами наблюдают, – говорит Хелен. – Я чувствовала, что в лесу кто-то есть, но она была такая быстрая, такая юркая, как лесной зверек. Я так ни разу ее и не увидела. – Она кладет мне на плечо руку, унизанную драгоценностями. – Она тянула, сколько могла, но ей пришлось сбежать сразу после звонка в полицию, иначе ее бы тоже допросили. Она, должно быть, ужасно испугалась.
У меня внутри раскрывается, словно крылья цапли, какое-то новое чувство. Что-то похожее на прощение. Или если и не прощение, то хотя бы понимание. И печаль, такая острая и сладкая, что приносит облегчение.
– Как видите, Сильви, план Мардж провалился. – Уолтер снимает очки и потирает влажные глаза. – А я подвел вас – и вашу биологическую мать. Я обещал ей обеспечить вас всем необходимым, но не выполнил обещание. И в этом я виноват – виноват всецело.
У меня перед глазами проносится мое детство, неидеальное и счастливое: ветреные пляжи, узловатая яблоня в саду, папа, сидящий в мастерской с мягким плотницким карандашом за ухом, мы с Кэролайн, вбегающие в дом с охапками полевых цветов для мамы, которая улыбается и говорит: «Ого! Ну разве я не самая счастливая и избалованная мамочка в мире?» Я сглатываю, чувствуя прилив гордости – и агрессии.
– У меня и так было все необходимое, Уолтер.
– Тебе, можно сказать, чертовски повезло, – соглашается Хелен, глотая джин из стакана.
– Послушайте, Сильви, если вам что-нибудь нужно, что угодно, недвижимость, деньги… – начинает Уолтер.
– Мне от вас ничего не нужно. – Я встаю. Ноги снова окрепли. Будто стальные. – Ничего.
– Чтобы искупить вину, я буду помогать Энни и ее ребенку. – Уолтер прижимает ладонь к груди. – Даю вам слово.
Я все же сдерживаю желание послать его куда подальше, потому что Энни не помешает любая помощь, и направляюсь к двери.
– О, ты уже уходишь, Сильви? – говорит Хелен, как будто я собралась сбежать со званого ужина. – Посиди, выпей еще бокальчик.
– В конце концов вот как все вышло, – изумляется Уолтер. – Все заканчивается тем же, с чего началось, – ребенком. – Он складывает руки домиком. – В холодильнике есть отличная бутылочка крюга. – Уолтер поднимает взгляд на Хелен. – Может, наконец пришла пора праздновать. А не скорбеть.
– Вот только нам не обязательно было скорбеть по моей младшей сестренке, правда, папа? – Атмосфера в комнате резко меняется, будто лезвие поворачивается другой стороной. Мои пальцы замирают на ручке двери.
– Не сейчас, Хелен, – бормочет Уолтер с неловким смешком.
– А почему нет? – скалится та. – Боишься позориться перед Сильви?
В комнате становится теснее и жарче. Я вдруг чувствую, что соприкоснулась с мрачной семейной тайной, о которой не хочу ничего знать.
Хелен все равно рассказывает:
– Видишь ли, Сильви, когда-то у меня была младшая сестра. Отец сказал нам, что она умерла в больнице через час после рождения. – В ее голосе звенит холодная ярость. – Но это неправда.
Уолтер смотрит в пространство и тяжело сглатывает, как будто уже знает, что сейчас будет.
– Просто она оказалась для тебя недостаточно хороша, правда, папа? С изъяном. С уродством.
– Это был ребенок Дона. Не мой. – Слова Уолтера звучат сдавленно, как будто галстук все плотнее затягивается у него на шее. – Твоя мать не справилась бы.
– Ты ей солгал! Она буквально свихнулась от горя!
– Я думал, так будет лучше. Все со мной согласились. Она была вся синяя. Почти не дышала. И лицо… Это жуткое лицо. – Уолтер прикрывает глаза и сжимает пальцами виски, будто пытаясь прогнать страшные картины.
У меня в ушах гудит. Ужасная догадка обретает форму. Нечто столь кошмарное, что мой мозг брыкается, как лошадь, отказываясь верить.
– Это была волчья пасть, папа. Обыкновенная расщелина нёба, я в этом уверена. Но ты увидел чудовище.
Потому что это был ребенок Дона. Если бы она была твоя…
– Но она была не моя. – Его лицо краснеет и опухает от обиды. – Она была не моя, черт возьми.
Гудение заполняет мою голову. Комната дрожит и пульсирует. Я прислоняюсь к стене.
– С тобой все хорошо, Сильви? Ты побелела как мел. – Где-то рядом маячит лицо Хелен – черты размазаны, как на растекшейся картине.
Я пытаюсь выдавить из себя ответ. Язык не слушается. В сумке начинает звонить телефон. Внешний мир. Энни? Звук вкручивается в мои уши, как проволока.
– Вот. Сделай глоток, милая. – Хелен подносит джин-тоник к моим губам.
Звонок повторяется. Я отпихиваю бокал и с тревогой достаю телефон. Звонят из больницы.
52 Рита наши дни
52
Рита
ДЯТЕЛ. ЧЕКАННЫЙ ЗВУК. Клювом по коре. Или по черепушке. Но Рита не видит птицу. Она ничего не видит. Кто-то выключил звезды. Здесь темно. Робби не боится темноты. Ночью он считывает силуэты деревьев, будто карту в свете настольной лампы. Робби определяет, на каком участке тропы находится, по хрусту у себя под ногами. Рите нужен Робби. Она шарит вокруг себя, вытянув руки, будто в игре в жмурки. Ищет его, как ускользнувшую мысль. Потом вспоминает: Робби здесь нет. Он умер. Она осталась одна. Рита уже десять лет одна. И даже если ей удастся выбраться из этого леса, она все равно будет одна, так что смысла нет, правда? Можно остаться здесь. Мирно рассыпаться в прах. Прилечь на землю, как на мягкий матрас, пока дятел стучит, а сухие листья, кружась, падают с неба. Так будет проще.