– Ну, не совсем дедлайн. Но я ужасно занята. – У Эди пугающе самодовольный вид. Она ждет, что я заинтересуюсь причинами ее занятости.

– Чем? – спрашиваю я, покорно подыгрывая.

Ее губы складываются в улыбку.

– Я завела профиль в соцсетях.

– Господи. О чем ты там пишешь?

– О своем журналистском прошлом. О феминизме. О моде. Я планирую превратить себя в национальное достояние. – Она ухмыляется, гремя крупными браслетами из эпоксидной смолы, нанизанными на запястье. – А почему бы и нет, черт возьми?

Я стою и смотрю на нее – на мою постаревшую, крошечную тетю с блестящими глазами. На фоне обоев от «Colefax & Fowler» с растительным орнаментом она похожа на диковинную птицу.

– Я выбью эту фразу на твоем надгробном камне. «Здесь покоится Эди Харрингтон, которая смотрела на мир с вопросом: „А почему бы и нет, черт возьми?“».

Она хихикает:

– Сомневаюсь. Ведь я переживу тебя благодаря тому, что перешла на вейп с арбузным сорбетом. А теперь, если не возражаешь… – Она проскальзывает мимо меня, оставляя за собой шлейф цитрусового мужского парфюма, который носит уже много лет.

Я чувствую прилив нежности и тоски, как бывает всякий раз, когда она уходит, и мне хочется обнять ее, но я никогда не поддаюсь этому желанию. Большинство из тех, кого я обнимала в своей жизни, либо умерли, либо исчезли. Но мы с Эди понимаем друг друга, и этого достаточно. Она знает, что спасла мне жизнь.

Лейкемия постучалась в наши двери безо всякого предупреждения. Мама умерла через две недели после постановки диагноза – четыре месяца спустя после возвращения из лечебницы. Молодая скучающая няня, пришедшая на место Риты, собрала вещички и сбежала, заявив, что работа для нее слишком трудная. Папа пытался заменить нам маму, но он даже яйца не умел сварить, и у него были дела за границей. Тогда Эди съехала со своей съемной квартиры, уволилась с заграничной работы и переехала к нам, чтобы взять на себя заботу о нас. Никто не мог в это поверить и не рассчитывал на успех этой затеи. Она тоже не умела варить яйца, зато знала, куда можно сходить поужинать. В Лондоне она устроилась на работу в журнал, и в наш дом устремились писатели, художники и просто знакомые, которым нужно было где-то переночевать. Для меня это стало откровением. Условности и заботы, управлявшие жизнью моих родителей, никак не касались Эди. Она так и не вышла замуж. Вместо этого у нее была работа и миллион друзей. И мы. Она была первым и единственным человеком в моей жизни, который сказал: «Не волнуйся о том, что подумают другие люди, будь такой, какой хочешь быть. А почему бы и нет, черт возьми?» Я так и поступила. Я создала себя заново. Спустя годы я даже отнесла мамину фотографию пластическому хирургу и спросила: «Можете сделать мне нос как у нее?» Я все равно совершенно на нее не похожа.

Когда ее выпустили из лечебницы, она тоже мало походила на прежнюю себя. Мама очень сильно исхудала, темные волосы поседели и начали выпадать клоками. Но она была очень рада вернуться домой – к тому моменту мы перебрались в дом в Блумсбери, поменьше и поскромнее, подальше от сплетников Примроуз-Хилл. Они с папой спали в отдельных комнатах, соединенных дверью. Думаю, папа надеялся, что однажды эта дверь окажется открыта. (Этого так и не произошло.) Как ни странно, в том доме мы сблизились как никогда. Все было хрупким и тихим, но исполненным надежды, как после окончания хирургической операции.

Эди сказала мне: «Только деревья знают, что случилось в ту ночь в лесу». Отец вообще не заговаривал ни о случившемся, ни о Доне. Ход расследования при мне не обсуждали. Уже потом я узнала, что дело развалилось. Отец продал шахту и часть акций компании, чтобы расплатиться с адвокатами. Однажды я осторожно спросила у мамы, действительно ли она застрелила Дона. Мама помедлила. На ее лице замелькало множество чувств, глаза наполнились слезами, а потом она ответила: «Это сделала не ты. Ты не должна думать, что это сделала ты. Остальное не имеет значения». Но в глубине души я все равно подозревала. В глубине души я до сих пор подозреваю. Я кого-то подстрелила в тот вечер. И хотя я не пыталась убить Дона, я слишком часто мечтала о том, чтобы он исчез с лица земли.

Полицейские иногда все еще заходили, и родители торопливо отсылали нас наверх. Мы с Тедди сидели, прижавшись друг к другу, и боялись, что маму снова заберут. Приходили адвокаты. Врачи. Когда к нам в дверь стучались репортеры из газет, родители просили нас задернуть шторы и отойти от окон. Меня так и не отпустило ощущение, что внешний мир может бесцеремонно вломиться в мою жизнь и отнять у меня кого-то из близких. Я до сих пор чувствую себя в безопасности в собственном доме только тогда, когда жалюзи плотно закрыты. Так что меня нервирует новое увлечение Эди.

– Только не выкладывай мои фотографии в соцсети, ладно, Эди?

– Боже, я бы не стала так рисковать, милая. – Она открывает дверь и широко улыбается городу, машинам и проходящим мимо людям. Потом подмигивает мне. – Ты бы взорвала интервеб.

– Интернет. Это называется интернет, Эди. – Я легонько трогаю ее за рукав. – Пока ты не ушла, скажи, что мне делать, Эди. Пожалуйста. – Это единственное мнение, которое для меня важно.

– Я никогда не говорила тебе, что делать. – Она поджимает губы, и от них лучиками разбегаются морщинки заядлого курильщика. – Это не мой подход. – Где-то у нас над головами рычит полицейский вертолет.

– Я уже пыталась откупиться. Пускала в ход разумные доводы.

Она поворачивается ко мне, посуровев:

– А ты не пробовала сдаться?

– Что? – смеюсь я, пораженная абсурдностью этой идеи.

– От тебя уже ничего не зависит, милая. Так что ты сдашься либо после долгой борьбы, либо сразу, с достоинством и великодушием. – Эди улыбается мне усталой улыбкой. – Ты доведешь себя до срыва, если продолжишь в том же духе. – Она щурится, глядя на улицу. – Когда там следующий двадцать второй автобус?

– Для этих целей Господь создал такси. – Чтобы спасти нас от толп, грабителей, норовируса и приступов паники, во время которых обливаешься холодным потом и не можешь сделать вдох.

– Ну, ты многое упускаешь. Какие беседы случаются в автобусах – боже правый! Я только успеваю записывать.

– Очень на тебя похоже.

– Удачи. – Ее рука, похожая на когтистую лапку, сжимает мою. – Держи меня в курсе событий, Гера.

– Не называй меня так.

– Упс. Постоянно забываю, милая. Прости старушку. – Не похоже, что она сожалеет о своей оговорке. Моя тетя от природы не способна на сожаление. Но она добрая. – Для меня ты навсегда останешься Герой, моей милой, пухленькой, злой Герой.

– Господи. – Я качаю головой.

– Ну, в мои годы…

– Эди, меня, черт возьми, уже тридцать три года зовут Хелен Латэм. – Я смахиваю ворсинку с лацкана ее темно-синего пиджака. – И я, между прочим, вешу пятьдесят килограммов.

48 Сильви

48

Сильви

ЭЛЛИОТ И ЭННИ СИДЯТ на диване на расстоянии целого континента друг от друга и буравят взглядом пол.

– Как дела? – спрашиваю я, хотя и так все понятно.

– Отлично, – отвечает Эллиот после долгого молчания. Воздух искрит от напряжения.

Я на час оставила их наедине: соврала, что нужно сходить за молоком.

– Энни говорила, что мы купили кроватку? – Я убираю упаковку ненужного молока в холодильник. – Даже две на самом деле. Одна будет стоять здесь, вторая у ее отца. С большой скидкой. Очень выгодно. – И все равно они стоили целое состояние. Энни выпросила их у меня – я быстрее поддаюсь на уговоры, чем Стив. – Но мы не ожидали, что их так быстро привезут, правда, Энни?

– Да, – тихо говорит она, краснея.

Будь ее воля, Энни бы уже все закупила. Наверное, всем молодым мамам хочется купить себе немного уверенности. Они не понимают, что, когда малыш кричит в четыре часа утра, тебе уже все равно, какой фирмы у вас пеленальный коврик. Но, думаю, для Энни это еще способ отвлечься от тревоги за бабушку, которая по-прежнему в опасности. В том числе поэтому я не стала рассказывать Энни о своей поездке в лес на прошлой неделе, не желая еще больше путать ее, добавляя в историю Мардж и «Джо».

– Эллиот, будешь пиво? У меня тут несколько банок холодненького.

Энни широко раскрывает глаза, будто сдерживая возглас «Ну мам!». Ладно, похоже, встреча, предназначавшаяся для обсуждения «практических вопросов», прошла не слишком успешно. А я все только усугубляю.

– Энни нельзя пить, так что я тоже не буду. – Он бросает осторожный взгляд на Энни, которая делает вид, что ей безразлична подобная жертва. Через пару секунд она все же косится на него, притворяясь, что не смотрит. Я чувствую, как в комнате бушуют гормоны.

Эллиот приподнимается, нервно одергивая манжеты.

– Я, наверное, побегу. – Он ждет, что Энни скажет: «Нет, оставайся».

Она молчит.

– Я тоже сейчас пойду.

Оба вскакивают с неуклюжей синхронностью.

– Ладно, пока, – бормочет Энни, не глядя ему в глаза.

К моему – и ее – удивлению, Эллиот протягивает руки и обнимает ее.

– Дай мне знать, если я могу чем-нибудь помочь, – шепчет он ей в волосы.

Энни закрывает глаза – я уже готовлюсь незаметно отползти куда-нибудь подальше, – но потом резко отстраняется, будто очнувшись.

– Я беременна, а не больна.

Господи. «Он старается как может», – одними губами говорю я, пока Эллиот печально бредет к выходу. У меня болит сердце за них обоих.