Неведение терзало и грызло Риту изнутри: кто же все-таки сделал роковой выстрел? Она не могла определиться. Гера винила себя в том, что застрелила его, пусть и случайно. Значит, Джинни защищала Геру, потому что ее любовь к дочери оказалась сильнее страсти, которую она испытывала к Дону? Рита надеялась, что так и есть. Но потом вспоминала яркий синяк, который кулак Дона оставил у Джинни под глазом. И как та готова была закопать его в лесу на съедение червям, грибам и личинкам. И Рита начинала сомневаться.
Когда полицейские наконец позволили ей уехать, Уолтер дал ей двадцать минут на сборы до приезда такси. Она успела только похватать то, что подвернулось под руку, и в последний раз обнять детей. Рита подумывала заехать к Робби, но поняла, что не знает дорогу до его дома: «Может, вон там, за деревьями?» – так себе адрес, любезно заметил таксист. Робби не давал ей свой номер телефона. Может, у него и не было телефона? И потом, захочет ли он с ней видеться? Ему и так здорово досталось из-за нее. Судя по всему, он вышел из полицейского участка с подбитым глазом и сломанным ребром. «Копы свалили бы все на него, если бы могли, – по секрету сообщила ей Мардж. – Закрыли бы дело по-быстрому, чтобы умаслить Уолтера Харрингтона и всех его адвокатов. Знаете, Рита, будет лучше, если вы не станете больше с ним связываться, – посоветовала она, будто желая защитить Робби. – Ему не стоит соваться в эту историю, милая».
Рита порадовалась, что у нее нет его адреса, иначе она бы, наверное, не удержалась от искушения эгоистично постучаться к нему в дверь, чтобы увидеться с ним в последний раз. По крайней мере, у них была та волшебная ночь. Рита уверена, что большинство людей умудряются прожить всю жизнь, так и не испытав ничего подобного.
Когда ей хочется прикоснуться к тому, что от него осталось, она встает на колени на голых половицах, стараясь не задеть торчащие ржавые гвозди, и вытаскивает из-под кровати чемодан. Листья, которые он подарил ей тем летом, завернутые в бумагу, давно не в лучшем состоянии, сухие и хрупкие, рассыпались в труху. Остались только остовы, похожие на рыбьи кости. Но Рита все еще может прочитать ярлычки – «ясень», «береза», «вяз» – и любит перебирать их почти каждый день.
Сделанный им мобиль она тоже бережно хранит, завернув в старые колготки. Рита забрала его для Леснушки, поклявшись, что однажды найдет ее и вернет подарок, чтобы девочка знала, что был на свете такой добрый и умелый человек, который изготовил эту игрушку специально для нее, как самый настоящий отец. Что когда-то ее любили и баловали, как всех детей на свете.
Развернув колготки, Рита поглаживает изящные крошечные деревья указательным пальцем, но потом берет себя в руки – нельзя доводить себя до красных глаз и опухшего лица, сегодня кастинг. Затолкав чемодан обратно, она вспоминает о Джинни, которая тоже прятала дорогие ей вещи под кроватью, и думает о том, как мы все пытаемся скрыть самые нежные частички себя. Так безопаснее, да и другого места им часто не находится.
Она почти уверена, что миссис Кэттон, квартирная хозяйка, успела покопаться в ее вещах в поисках контрабанды. («Не пить. Не курить. Мужчин не водить. Горячую ванну больше шести дюймов не набирать».) Рита явно совершила ошибку, сказав ей, что работает моделью.
Так или иначе, она вряд ли смогла бы снова устроиться куда-нибудь няней, даже если бы захотела. Модельное агентство оказалось для нее неожиданным даром свыше.
Она работала официанткой в Мейфэре по двенадцать часов в день, когда женщина из агентства постучала ей по плечу ноготком с французским маникюром.
Не задумывалась ли она о том, чтобы стать моделью? Рита сперва решила, что это жестокая шутка. Но незнакомка не смеялась, она заинтересованно рассматривала ее исхудавшую фигуру – с тех пор как Рита растеряла аппетит, от нее остались кожа да кости. Ничто так не отвращает от еды, как работа в ресторане. К тому же она теперь чувствовала, что не заслуживает ничего приятного. Решив, что у незнакомки проблемы со зрением, Рита взяла у нее жесткую кремовую визитку и не меньше месяца использовала ее вместо закладки. Сама мысль о том, что она может стать моделью, казалась абсурдной. Рита ведь некрасивая. И всегда такой была. Кроме той ночи с Робби, когда она почувствовала себя богиней. Но в конце концов любопытство – и желание заработать – победило.
Теперь за пять часов Рита зарабатывает больше, чем получала за двенадцать, когда была официанткой. Впервые в жизни ее высокий рост оказался преимуществом. Собственное тело приносит ей выгоду. Она стала спокойнее и увереннее после того, как познакомилась с другими высокими девушками, носящими девятый размер обуви, – девушками, которых тоже не всегда можно было назвать красотками. И никто над ними не смеется. «Это особая эстетика», – говорит представительница агентства, дымя сигаретой. И Рита уже не кажется себе такой некрасивой.
Работа в основном сводится к примеркам в ателье. Поначалу ей было ужасно неловко стоять в одном белье, но потом она поняла, что просто служит манекеном, а тем временем может думать о чем угодно. И ей понравились быстрые умелые швеи, их аккуратность и трудолюбие, их легкие прохладные пальцы и материнский тон, которым они иногда обращались к ней. Из-за шрамов она не может выходить на подиум, хотя есть один фотограф – ужасно известный, но разговаривает как торговец из ларька, – который отчаянно стремится сфотографировать ее обнаженной, чтобы увековечить ее шрамы, «похожие на племенные знаки». Но Рита твердо убеждена, что эта история должна принадлежать ей, а не ему, и упрямо отказывается – к огромной досаде агентства. Слава ей точно не нужна. Только деньги. Свобода. Чтобы никогда больше не зависеть от такого человека, как Уолтер Харрингтон. Вообще ни от кого не зависеть. Скоро она накопит достаточно, чтобы сделать первый взнос за собственную квартиру. А что дальше – она не представляет. В голове туман, такой же, как сегодня над городом. Он заволок все ее старые планы, мечты и представления о будущем. Интересно, что бы ей посоветовала Поппи, ее мать, если бы была жива? От этой мысли ей становится грустно и обидно.
В дверь стучит хозяйка – узнаваемо, тремя костяшками. Рита напрягается. Вот же старая ведьма.
– Да?
Миссис Кэттон распахивает дверь. Зрячий глаз окидывает комнату внимательным взглядом, выискивая доказательства недостойного поведения. Второй, белесый и пустой, просто смотрит вперед. Она затягивается сигаретой – «прерогатива хозяйки» – и перешагивает порог. Рита терпеть не может эти вторжения. После них ей каждый раз приходится заново привыкать к комнате.
– Я ведь перечисляла тебе правила, Рита.
– Перечисляли, – с прохладцей отвечает она. Даже ее голос успел стать взрослее и глубже: Рита быстро выросла. Несколько месяцев назад она бы заискивала перед хозяйкой, пытаясь добиться ее расположения. Но не теперь. Не после того, что Рита пережила у Харрингтонов. Неправда, что кроткие наследуют землю. Теперь она не станет ужиматься, чтобы занимать поменьше места. – Но я, по-моему, ничего не нарушала, миссис Кэттон.
Хозяйка выдыхает желтоватый завиток табачного дыма.
– Пока нет.
Рита хмурится, с трудом сдерживая нарастающее раздражение.
– Простите, я не понимаю, о чем вы.
– Мужчин не водить! – рявкает хозяйка. У нее отвратительный запах изо рта.
– Я ни разу не приглашала к себе гостей, ни мужчин, ни женщин, с тех пор как переехала сюда, и не планирую. А теперь, если не возражаете, миссис Кэттон, мне нужно собираться на работу…
Миссис Кэттон оглядывается через сутулое плечо на темную лестничную клетку, зажав сигарету губами.
– У двери ждет какой-то малый. Никак не могу от него отделаться. Говорит, у него новости про какого-то ребенка.
47 Гера наши дни
47
Гера
ОБЛАКО АРБУЗНОГО ПАРА висит в прихожей, словно призрак фруктового салата. Я разгоняю его руками.
– Что это за мерзость? Мне больше нравилось, когда ты дымила как электростанция, Эди.
– Милая, думаешь, мне не нравилось? Но времена меняются. И я вместе с ними. – Эди прячет вейп, пугающе напоминающий пистолет, в сумочку. – Спасибо за чашечку чудесного «Эрл Грея». Ну, я побежала. У меня дедлайн.
Я с сомнением поглядываю на тетю, подозревая, что она выдумывает отговорки, чтобы поскорее смыться, избежать разговора и не слушать мое нытье.
– Правда? Во время дедлайнов у тебя обычно другое лицо.
Наморщенный лоб. Искусанная нижняя губа. Металлический лязг клавиш печатной машинки. Я выросла в этой атмосфере. Эди часто была ужасно занята. Она спрашивала у нас с Тедди про домашние задания, но ответы пропускала мимо ушей, погруженная в мысли о статьях, над которыми работала. «За меня все сделал кролик», – сказала однажды я, чтобы ее проверить. А Эди рассеянно ответила: «Молодец, милая» – и отбила новую строку. Но, сдав статью, она всегда тащила нас на второй этаж автобуса и везла есть мороженое с сиропами в Гайд-парке или обедать на Пикадилли. Мы обожали такие дни. Но я уже больше двадцати лет не ела мороженого. Лет пять не ездила на автобусе. И на метро. Город с каждым днем все опаснее. Штаммы гриппа все заразнее. Мне все сложнее скрывать панические атаки, которые начались у меня после смерти мужа, – вместе с ним исчезла стена, защищавшая меня от прошлого. Без него я будто осталась без кожи, без скорлупы, начала бояться каждого тычка и чиха. А с тех пор, как разыгралась очередная семейная драма – Господи, когда же это закончится? – я снова чувствую нарастающую панику и боюсь свихнуться, как моя мать.