– Для убийства ей даже не пришлось заходить в комнату, – продолжила Юля. – Историк опасался Дианы, поэтому когда ночью услышал стук в свою дверь, не спешил открывать. Но в двери есть глазок. И что машинально делает человек, когда опасается и не знает, кто стучит?

– Он смотрит в глазок, это же очевидно, – Галина ответила, не задумываясь.

– И машинально, в этот момент держится за ручку двери… Вы заметили какие здесь ручки? —нахмурился Савицкий.

– Все ручки в замке из латуни, с клеймом льва, примерно девятнадцатый век, – первой ответила Эва, – Мне даже кажется, что их где-то здесь и изготавливали, очень необычные…

– Ну нас-то в этот раз не их историческая ценность интересует, а то, что они из металла, как вы правильно заметили, а значит отлично проводят ток.

– Электричество? – буквально выдохнул Федор. – Она убила историка разрядом в 220 вольт?

– Под дверью лежат прорезиненные ковры, – покачал головой Яромир Петрович. – И хотя, рядом с его дверью под картиной спрятан электрощит, ничего бы не вышло. Мы очень предусмотрительны и закупали хорошо прорезиненные дорожки под двери.

Юля достала из папки пару хозяйственных розовых перчаток в прозрачном пакете для улик.

– Резиновые садовые перчатки. Найдены в вещах Дианы. Когда я спросила о них, она попыталась отшутиться: мол, красит волосы сама, «вы же видели, какие перчатки кладут к краске».

– Да, перчатки эти меня сразу смутили, – усмехнулся кончиками губ Савицкий и Эва снова подумала как же сильно они временами похожи с Федором. – Я не поверил ни на минуту про эту историю с краской для волос. Хоть она для убедительности и перекись Юле показывала. Слишком уж аккуратно у нее все сходилось.

– Невероятно… – удивленно протянула Галина.

– В день убийства Диана просила утром на кухне воды, и Оксана переживала, что поставила ей бутылку на ночь, но вода куда-то исчезла. Есть версии?

– Она вылила бутылку на коврик под дверь, – хмуро кивнул Федор.

– Бинго, – кивнул Савицкий. – Виктор Карлович уже был в постели и на стук встал босиком. Он тихо подошел к двери. С опаской заглянул в глазок. В этот момент его босые ноги стали на мокрый ковер, а рука обхватила металлическую ручку.

Он даже не понял, что произошло, – добавил капитан уже тише. – Все заняло долю секунды.

Оксана медленно села, прижав ладонь ко рту. Никита смотрел в стол.

Эва вдруг ясно осознала: Диана убила историка не в порыве или панике. Она все рассчитала.

– И все-таки, – Савицкий перевел взгляд на Никиту, – был еще один человек в ту ночь в коридоре.

Никита медленно поднял голову.

– Я не сразу понял, что это она, – сказал он после паузы. – Свет был слабый. Я просто вышел из своего крыла ночью…

Он сглотнул.

– Мать приносила мне еду, и мы могли иногда сидеть и разговаривать. Она привила мне интерес к замку, к истории. Нам было, что обсудить. Но в замке появились посторонние, у нее стало больше работы. Мы не виделись несколько дней. Хотя я и знал про случайных гостей. Но решил пройтись по замку.

– А потом вы увидели Диану, – спокойно сказал Савицкий.

Никита кивнул.

– Я узнал ее сразу. Она сменила фамилию, мать не знала новую… но я знал. Я следил за ней все эти годы.

В комнате стало напряженно тихо.

– Вы ее любили? – осторожно спросила Юля.

Никита отвел взгляд.

– Я любил и ненавидел ее одновременно. Я много раз представлял, как мы встретимся. Как я посмотрю ей в глаза.

Савицкий не дал ему уйти в сторону.

– Но в ту ночь вы не собирались с ней разговаривать. Вы встретили ее случайно.

– Я просто шел в столовую. Кухня оказалась закрыта, а у меня закончился кофе. Диана стояла в коридоре, у двери историка. Я ее сразу узнал.

Он на секунду замолчал.

– Я тихо окликнул ее.

Эва почувствовала, как внутри все сжалось.

– Диана резко обернулась, – продолжил Никита. – И… вскрикнула. Я никогда в жизни не видел такого испуга.

– Это и был тот самый крик, – коротко сказал Савицкий, глядя на Эву.

– Женский вскрик. Только это был крик не жертвы, а убийцы.

Никита опустил глаза.

– Я тогда не понял, что стал свидетелем. Подумал, что просто напугал ее. Что она от неожиданности. Она замахала мне, чтобы я уходил. И я ушел.

Савицкий кивнул.

– Вы чуть не сорвали ее идеальный план.

– Когда вы поняли что что-то не так? – спросила Эва.

Никита перевел взгляд на стол.

– Утром мать не принесла еду. И тогда стало очевидно, что случилось что-то серьезное. Я испугался за нее. А еще… – он на секунду замялся, – меня не отпускала мысль о Диане. О том, что она так близко.

Он поднял глаза.

– Выйти к кухне было несложно. Но через окно я увидел скорую и милицию. Тогда я понял, что произошло что-то большее, чем просто ночной переполох.

– И все же вы ее нашли, – спокойно сказал Савицкий.

Никита кивнул.

– Я перехватил ее в одном из коридоров. Диана сказала, что ночью в замке умер пожилой человек. Она не назвала имени. Я до последнего не знал, кто именно это был. Мать тоже потом не поднимала эту тему.

Он посмотрел на Оксану с упреком.

– Я очень боялась за тебя, – тихо сказала Оксана. – Я понимала, что у тебя была неприязнь к Виктору Карловичу. И знала, что если всплывет хоть что-то – тебя обвинят первым. Мне хотелось, чтобы ты просто ушел из замка. И я не понимала, что тебя здесь удерживает.

Она сжала кулаки.

– Если бы я только знала, какой змее я завариваю кофе…

Никита выдохнул.

– Она клялась, что не забыла меня. Что все эти годы думала обо мне. О том, как мы однажды встретимся.

Он поднял голову и дерзко посмотрел на Арно.

– Мы находили укромные уголки в замке. И она умела быть очень убедительной.

Арно нахмурился и поджал губы. Унижение становилось почти физическим.

– Я следил за ней, – продолжил Никита. – И пошел ночью следом. Это я показал ей, где можно незаметно выбраться через кухонное окно во двор. Мы не раз пользовались этим ходом в ту неделю.

Он усмехнулся.

– Но в какой-то момент она начала умолять меня уйти из замка. Я решил, что она беспокоится за меня. Тем более и мать твердила мне то же самое. Я решил, что так будет лучше.

– Это в ту ночь тебя преследовала Эва, – хмыкнул Савицкий, – но ты этого даже не заметил.

Никита пожал плечами, а потом добавил:

– В любом случае у меня появился повод вернуться.

– Тракторист, – подсказал Савицкий.

– Да. Мне понадобились фонарь и бушлат. Ночью на кладбище холодно.

– И тогда вы увидели, как Диана идет не к вам, – спокойно сказала Юля.

Никита стиснул челюсти.

– Я увидел, как она кралась по двору. А потом… – он кинул короткий, злой взгляд на Арно, – видел из окна все, чем они там занимались.

Арно сжал кулаки и отвернулся к окну.

– Ну а дальше мы все посмотрели в видео Аркадии. – обвел взглядом присутствующих капитан.

– Мы сильно поругались. Я был не в себе. – согласился Никита.

– Аркадия комментировала весь сюжет и готовилась смонтировать буквально бомбу из этого материала. Она бы могла стать звездой соцсетей… если бы не воспользовалась вашей курткой, Никита.

– Я уже вошел на кухню и сбросил ее там. А потом заметил Диану… и напрочь обо всем забыл.

– Аркадия не знала, куда пойдет Диана и вышла в одной майке. А тут так удачно на кухне заметила легкую куртку с капюшоном.

– Она была такого роста и вида, что легко бы сошла за мужчину. – не упустила возможности напомнить об этом Галина, – как только можно было на это добро позариться?

Она посмотрела на Леонида Феофановича, но тот в этот момент поднес к лицу чашку и делал вид, что слишком увлечен чаем, чтобы слышать такие замечания.

– Это куртка стала для нее роковой. – вернул в нужное русло разговор Савицкий. Диана увидела в темноте силуэт в куртке Никиты и решила, что убирает опасного свидетеля. Она была уверена в этом. И только утром узнала, что столкнула с лестницы Аркадию.

Глава 47. Послесловие

Глава 47. Послесловие

Эва и Федор сидели на камне под дикой грушей. Старое, раскидистое дерево тоже было в своем роде свидетелем: оно пережило больше жизней, чем любой из тех, кто когда-либо жил в замке. Его ветви нависали так низко, словно хотели поделиться той памятью, что хранили.

Эва подумала, что за столетия они, должно быть, видели сотни влюбленных пар: тех, кто шептал признания, и тех, кто ссорился, а еще тех, кто прощался навсегда, уверяя себя, что это всего лишь «временно».

Именно здесь Станислав когда-то впервые увидел совсем юную Алену. Теперь Эва знала эту историю почти наизусть. Они с Федором прочли письма Алены и Розалии, тетрадь Амброжевского, и прошлое перестало быть набором догадок, сложившись в живую, болезненную, человеческую историю.

Здесь же, в саду, Станислав потом годами бродил в одиночестве, отвлекаясь лишь музыкой, когда садился за инструмент. А та удивительная мелодия, которую играл Федор, как раз и была посвящена ее прадедушкой Станиславом прабабушке Алене. “Цветы дикой груши” назвал Амброжевский мелодию, которую однажды нашел в замке Федор и которую однажды здесь услышала Эва.

Федор сидел рядом, и Эва знала, что их молчание было чем-то удивительно редким. В нем не было неловкости или тяжести. Оно было похоже на уютный теплый вечер, который окутывает тебя ароматами, заставляя забыть обо всем остальном мире.

Она снова и снова прокручивала в голове судьбу своей прабабушки, которую всегда знала под именем Элен, а оказалось, что это всего лишь французская вариация славянского "Алена".