Я не узнаю сестру и впервые в жизни думаю, что, возможно, потеряла ее.

Марк

Марк

Мы едем домой. Я веду машину. Вернее было бы сказать, что автомобиль сам разбирается с проблемой. Я здесь и не здесь. Я даже не знаю, принадлежу ли себе по-настоящему. Натали, судя по всему, чувствует себя так же: она сидит неподвижно, смотрит на дорогу и молчит, застыв, как сотрудник службы безопасности дорожного движения. Этот день стал чередой испытаний – для меня в большей степени, чем для нее. Я спрашиваю себя, как ей живется в статусе «сестры убийцы». Она воспринимала Катрин как богиню, а теперь пьедестал рухнул, и она превратилась в простую смертную. Нет, хуже – в смертную, способную на бесчеловечность. Для меня Катрин почти исчезла, Катрин, которую я знал, больше нет. Я думал, что знаю ее, а сегодня яснее ясного понял, что некая часть этой женщины оставалась для меня темной и недоступной, как оборотная сторона луны. Неведомый мир. Я видел – или хотел видеть – лучшее в ней… Если оно вообще существовало.

Изображение мертвого тела Беатрис Л. отпечаталось на сетчатке моих глаз, я как будто все еще вижу ее через ветровое стекло лежащей на дороге. Белую, истыканную ножом кожу… Лицо… И отхваченные ножом волосы, лишившие ее части женственности. Катрин хотела уничтожить соперницу. Я почти удивлен, что она не обезобразила лицо Беатрис. Слава Богу, хоть не пытала и не зашла совсем далеко, например, не подожгла труп, оставила гнить в болоте в ожидании, когда кто-нибудь случайно его найдет. Я все время спрашиваю себя, почему Катрин не спрятала тело подальше от Ла-Рошели? Скорее всего, из-за цейтнота. Рано или поздно на тело должны были наткнуться, неужели она этого хотела? Не до конца утраченная человечность заставила мою жену дать жертве шанс на достойное погребение? Как бы там ни было, убийца была уверена в своей безопасности, считала, что ее не заподозрят. Ума не приложу, откуда такая вера в безнаказанность! Она думала, что совершила идеальное преступление? Явно не тот случай. А может, недооценивала правоохранительную систему? Жаль, если так…

Я никогда не понимал подобной наивности. Катрин выглядела спокойной в пятницу, считала, что находится в безопасности. В понедельник, когда к нам явилась полиция, уверенности у нее поубавилось, но хладнокровие она сохранила и даже сказала, что адвокат ей не требуется. Невероятная самоуверенность… А может, Катрин подсознательно хотела быть арестованной и заплатить за содеянное? С тех пор как у меня отпали сомнения в виновности Катрин, я со все большим изумлением вспоминаю события, происшедшие между вторничным убийством и понедельничным ее задержанием. Моя жена дома, за столом, такая же, как всегда. Она вела себя нормально. Но как это возможно? Замыслить преступление, совершить его, а потом забрать сына от няни, вернуться домой, возиться на кухне, смеяться с детьми, обсуждать дела с мужем… Быть такой, как всегда. Без трепета, слез и волнения. Без угрызений совести. Неужели у Катрин настолько холодное сердце? Или решимость выполнить задуманное превратила ее в робота, и она стала машиной для убийств, а прикончив Беатрис Лансье, тут же снова сделалась человечной?

Я не узнаю жену в существе, совершившем убийство, и не смогу простить ей измены, о которых узнал сегодня при всей честной публике. Я не только муж подсудимой, но и рогоносец. С ветвистыми рогами. Я слышал перешептывание публики, когда психолог говорила об адюльтерных подвигах моей жены. У людей появились вопросы. Они спрашивают себя, как я могу оставаться на стороне защиты, поддерживать женщину, предававшую меня столь увлеченно и изобретательно, уничтожившую наш брак, ранившую детей. Я и сам не знаю. Еще несколько недель назад я ее любил, это было главное. Но теперь, когда уверенность исчезла…

Анаис

Анаис

Среда, 19 марта 2003 г. (вечер): второй день процесса

Сегодня вечером я слетела с катушек. Признаю это.

Началось за ужином. Я в не-знаю-какой-уже-раз спросила у папы, смогу ли завтра поехать с ним в суд. Он ответил «нет» – в-не-знаю-какой-уже-раз. Я спросила почему. И он прочел мне лекцию: «Ты слишком молода», «Тебе там не место» и т. д. и т. п. Слишком молода для чего? Чтобы переживать происходящий кошмар? Слишком поздно… Маме следовало подумать об этом раньше. Слишком молода, чтобы все видеть, все знать? Слишком молода для понимания происходящего? Слишком молода, чтобы защищать мать? Вот я и взорвалась. Папа попросил меня «остыть» – как всегда, когда меня «заносит». То же самое он говорит маме (вернее говорил: уже два года у него нет такой возможности). Из-за Фло папа не хотел, чтобы я слишком возбуждалась («Ты старшая, должна подавать брату пример…»). «Мы вернемся к этому разговору позже». У меня появилась слабая надежда – папа вроде бы оставил шанс на переговоры, – я не сообразила, что он просто хотел меня успокоить…

Когда Фло лег спать, мы продолжили разговор и я услышала: «Ответ на твою просьбу – нет» (до чего же меня раздражает его железный тон!). Это никак не напоминало обсуждение проблемы, и я стала угрожать: «Хочешь ты или нет, я все равно пойду в суд». Он ухмыльнулся, и я совсем завелась. Он правда не понимает? Думает, я капризничаю? Не понимает, что в следующие два дня будет решаться и моя судьба тоже? Мы оба злились все сильнее, и я крикнула, что прогуляю занятия, сбегу, уеду далеко-далеко, и ему придется искать меня, вместо того чтобы сидеть в зале суда. Папа вздохнул и почти сразу сдался (по-моему, он смертельно утомлен происходящим). «Ладно…» Редкий случай – мой отец уступил. Скорее всего, побоялся, что я выкину тот же номер, что два года назад. Ему сейчас трудно приходится, он в тяжелом стрессе, я вижу. Бедный мой папа… Не завидую ему… Я сказала «спасибо» и обняла его (что делаю крайне редко с тех пор, как выросла). Мне показалось, что отец сломается, заплачет, но он справился с собой, сказал: «Ложись спать, день будет долгий и трудный». Он, конечно же, прав. Я плохо понимаю, во что ввязалась, но должна быть на заседании, хоть и не могу представить маму в клетке для подсудимых… К такому не подготовишься, верно?

Марк

Марк

На этот раз мы едем вчетвером. Четыре представителя трех разных поколений, и я спрашиваю себя, как мог согласиться с Анаис, уступить ей, хотя из принципа никогда не капитулирую перед капризами и стенаниями, мольбами, даже самыми жаркими. Думаю, все дело в усталости. Я устал и чувствую себя заведомо побежденным. Мы проиграем этот процесс, и я сложил оружие, перестал сражаться. Судя по всему, Катрин тоже сдалась. Вчера я понял, что спасать нечего, можно разве что попытаться сократить срок заключения моей жены. Мы потеряли все и в первую очередь – честь семьи.

Как бы мне хотелось уберечь дочь от неизбежного! Утешение одно – она не слышала отчета экспертов и патологоанатома, никогда не увидит кошмарных фотографий с места преступления, которые не идут у меня из головы… Что она узнает сегодня? Что узнаем все мы? День будет посвящен выступлениям «свидетелей»… не тех, кто видел убийство – никто ничего не видел! – а людей из ближайшего или более далекого окружения жертвы и обвиняемой. Я поглядываю на Жозетту. Она вся на нервах, ерзает на скамье, вздыхает. Не знаю, верит ли теща в весомость своих показаний. У нее благородная цель – спасти дочь, но она не отдает себе отчета в том, что для Катрин все кончено. Я не стану лишать ее остатков надежды, хотя знаю: мы не справимся… Даже наш адвокат не скрывает озабоченности.

Катрин не желает сотрудничать, не пытается защищаться. Говорит вялым тоном, как побежденная, а ведь в этом сражении решается ее судьба… и наша тоже. Я не узнаю жену. Куда девалась Катрин? Эта женщина как будто напилась успокоительных.

В зале ожидания мы устраиваемся подальше от семьи Лансье. Мы – два клана. Они – жертвы, им сочувствуют. Мы – виновные, хотя единственное наше прегрешение – принадлежность к семье подсудимой. Я не чувствую себя виноватым. Ни в чем. Что бы там ни чувствовала Катрин, я никогда не бросал ее одну, всегда поддерживал. И, даже будь все иначе, у нее не было никакой разумной причины нападать на Беатрис Л. Ничью жизнь нельзя отнимать! Я вижу смятение и страх Анаис. Натали обнимает ее за плечи, пытаясь подбодрить. Жозетта уже в зале для свидетелей. Воображаю, как растет ее стресс, как растекается по венам адреналин. Она тоже должна быть мужественной перед лицом присяжных и председателя суда. Нелегко выдержать взгляды и суждения окружающих. Еще труднее отвечать на вопросы и не сорваться.

Полицейский открывает дверь, впускает публику. Некоторые торопятся, как будто хотят занять место, оказаться в первых рядах, поближе к сцене, там, где кипят страсти и судебное «представление» горячит кровь. Я стараюсь скрыть отвращение к этим стервятникам и веду Анаис направо, к нашей скамье на «стороне защиты». Сажусь рядом и жду мэтра Дерикура, чтобы коротко переговорить с ним до начала заседания.

Натали

Натали

Сегодня утром первой в череде свидетелей показания давала мама. Она прошла на место, задрав подбородок, и высоко держала голову все время, пока говорила. Я считала, что она растеряна, смущена, но мама твердо решила вызволить Катрин из застенка. Наверное, ей казалось, что будет достаточно убедить собравшихся в невиновности дочери, и великолепно сыграла роль матери-волчицы. На ее детеныша напали, и она кинулась на защиту со всем своим пылом, нарисовав не идеализированный, а скорее правдивый портрет Катрин. Она не пыталась выставить ее идеальной, признала недостатки, но хвалила достоинства и, главное, утверждала, что никогда – никогда – никогда – никогда! – Катрин не могла бы совершить преступления, в котором ее обвиняют. В этих словах пульсировало сердце матери, душа женщины, которая выносила, родила и воспитала дочь. Она излучала доверие, нерушимую поддержку и безграничную веру… Все, что сопутствует материнской любви. Я спрашивала себя: «Будь я на месте Кэти, она защищала бы меня так же страстно?»