Моя мать точно ненормальная, хотя эксперты на процессе не признали ее сумасшедшей. Нашли какое-то там расстройство, но ничего серьезного. Просто перегорел один из предохранителей. Я поняла не все. Папа наверняка знает больше. Мой папа знает все. Поэтому он такой грустный. Очень хочется задать ему массу вопросов, но пока не стоит. Рано. Пусть переварит. Надеюсь, в нужный момент он не скажет, что я слишком мала, что есть вещи, которые мне не следует знать, что это взрослые истории. Мне пятнадцать лет. Через три года я стану взрослой.
Флориан
Флориан
Дорогая мамочка!
Папа, бабуля Жо и тетечка Натали объяснили мне, что процесс закончился и ты долго будешь в тюрьме. Но ты говорила, что скоро выйдешь! На мой день рождения. Мне ужасно грустно. Тебе, наверное, тоже… Скорее бы суббота. Я тебя обниму сильно-сильно. Целую.
Флориан
Анаис
Анаис
Я сегодня не смогла пойти в коллеж. Вернее, не смогла туда войти. Не получилось. Сабина, дежурившая на входе, поняла, что я сильно «не в порядке». Я была одна, двигалась мелкими шажками, опустив голову. Она наблюдала – понимала, как трудно мне с окружающими (еще хуже, чем два года назад), что суд оживил воспоминания и мне это не по силам. Будь этот год в третьем классе поспокойнее, последние события – пристальное внимание к нашей частной жизни, признание моей матери убийцей (во что я два года отказывалась верить), приговор, тюремное заключение – заставили бы меня думать о возвращении в худшие времена. Вселенская тоска… У ограды коллежа у меня приключилось что-то вроде припадка. «Я не могу». Хотелось плакать, орать в голос.
Сабина проявила деликатность: дождалась, когда я успокоюсь, а все остальные войдут в здание, потом позвонила папе, предупредила его и велела мне идти домой. А еще сказала, что нужно будет «найти решение». Не знаю, что она имела в виду, как представляла себе «поиск решения». Скорее всего, Сабину волновала проблема моего аттестата.
Я вернулась, и мне позвонил папа: хотел убедиться, что я не осталась в центре города и не брожу по берегу моря. Он спросил: «Может, хочешь, чтобы приехала бабуля Жо?» – и я отказалась. Заявила, что мне не нужна компания, лучше побуду одна. Я не врала. Мне нужно было подумать, и я размышляла целый день. Много плакала. Ничего не ела, просто забыла. Папа звонил трижды (доверие торжествует!). Я вспоминала процесс, статью в газете (на неделе, когда шел процесс, их было много), которую в пятницу утром показала мне Флавия. Она называлась: «Катрин Дюпюи признается». Я не желаю читать пачкотню журналюг из жалких газетенок, как называет их бабуля Жо.
Я вспоминала вчерашний день в коллеже. Ад. Косые взгляды, перешептывания, кривые улыбочки, намеки… Я стала (снова!) ярмарочным уродцем. Меня рассматривают, обо мне говорят, меня судят. Я уже не дочь арестантки, а дочь преступницы. И как будто сама преступница. Вот что говорили взгляды окружающих. Недоверие, вопросы без счета. Когда я вчера дала пощечину одной дебилке и готова была продолжать, кто-то крикнул: «Берегись, она и убить может!» Не знаю, смешная это шутка или нет, но я пришла в ярость. Может, мама чувствовала то же самое… тогда… Что-то ужасное поднимается из глубины, готовое выйти наружу. Обычно воспитание и знание законов заставляют людей остановиться, но моя мама этого не сделала (хуже – она и не собиралась останавливаться, хотела довести дело до конца). Она проявила немыслимую жестокость, и я вдруг спросила себя: «А ты способна на такое? Что, если это у тебя в генах? Передалось по наследству? Ты сможешь однажды убить? Неужели любой человек способен отнять жизнь у другого?» Такие вопросы вгоняют меня в хандру…
Папа вернулся рано (в последние несколько дней он старается проводить дома как можно больше времени). Мы как будто вернулись в первые дни, когда он нашел «золотую середину» (возвращался не в девять вечера, как при маме, а в семь). На этот раз он освободился в 17:00, забрал Фло с продленки, привел домой, посадил перед телевизором и поднялся в мою комнату. Вид у него был озабоченный (папа озабочен последние два года). Вот краткое изложение нашего разговора:
– У тебя все хорошо, крошка?
(Уточню: он уже четыре года не называет меня крошкой!)
– …
– Сложно приходится в коллеже? (Я киваю.)
– Директор звонил мне. Мы встречаемся завтра днем. Необходимо найти решение.
(Они явно сговорились. «Найти решение» – цель дня.)
– Ясно.
Он вышел из комнаты.
Лично я вижу следующие возможные решения: уехать из Ла-Рошели, сменить регион (а может, и страну), фамилию (личность)… короче, всю жизнь. Сменить мать – в идеале (не думаю, что получится).
Натали
Натали
Я вернулась в Гренобль в глубоком горе и со стыдным ощущением, что дезертировала. Но я должна была уехать, выйти на работу, вернуть свою жизнь – и сделала все это, но не преуспела. Все кажется мне странным, лишенным смысла. Разве жизнь может вернуться в прежнее русло теперь, когда мою любимую сестру заперли на ближайшие двадцать, а то и тридцать лет? Я даже не смогла увидеться с ней. После оглашения приговора полицейские увели ее в наручниках. Прямиком в тюрьму – и никакого прощания. Мы словом не перемолвились.
Я буду писать ей чаще, чем раньше, обещаю. И надеяться на регулярные ответные звонки.
Вчера я разговаривала с Анаис. Она не пошла на занятия, ей не хватает сил встречаться с соучениками, она ведь теперь «дочь преступницы». Я понимаю племянницу. Никто из моих коллег не в курсе. Никто не связал Катрин Дюпюи со мной. Это было несложно: я ношу фамилию Лемер. Громадное облегчение. Дело не в статусе «сестры убийцы». Катрин – моя сестра, чтобы она ни сделала. Я многим ей обязана. Но вопросы… Не хотелось бы мне противостоять любопытству окружающих, их попыткам понять, спрашивая «Как живешь?», замечать в глазах искорку неуместного, даже неприличного возбуждения. Но Анаис живет в Ла-Рошели и носит ту же фамилию, что и женщина, которую несколько дней назад осудили за убийство. Анаис в ярости, она злится на мать, считает себя несправедливо обиженной. В некотором смысле я ее понимаю. Анаис чувствует себя преданной. Это хуже разочарования. У нее будет долгий и трудный траур. Ее мать жива, но отсутствует, ее образ начал стираться, тускнеть, от него фактически не осталось ничего, кроме сумбура.
Я беспокоюсь о том, что будет с Анаис, Флорианом и бедным Марком. Он, должно быть, валится с ног от усталости и душевно опустошен.
Анаис
Анаис
Сегодня приехала бабуля Жо. Будет пасти нас. В основном Фло, ему без нее никак. А у нас назначена встреча с директором.
Я едва узнала бабулю. Ну ладно, это преувеличение, и все-таки… Когда такое случается, говорят: «Она вмиг постарела на десять лет…» Жо показалась мне очень хрупкой, высохшей и вся покрылась морщинами. Наверное, выплакала все слезы. Выглядела отсутствующей в собственном теле и с головой явно не в ладах. Во всем виноват процесс. Мы изменились – и тетя, и папа, и я. Получили чертовскую затрещину. Мы никогда не вернемся к себе прежним. Никто не опомнится, я это знаю.
Я думаю о матери и сильнее, чем когда-либо раньше, злюсь на нее. Наверное, даже ненавижу. Она все изуродовала. Зачем? Этот вопрос не идет из головы. Была недостаточно счастлива с нами? Не хотела каждый день встречать нас из школы, видеть, как мы растем, отмечать наш рост на косяке двери в ванную, готовить для нас, праздновать дни рождения, брызгаться, купаться в море, стрелять из сарбаканов 14 в канун Нового года, пировать в хорошем ресторане, ездить в отпуск, получать цветы от папы? Нет? Она предпочла отказаться от всех этих радостей?
И потом… Она врала. Два года заставляла нас верить в свою невиновность. Два года! И я ей верила!!! Верила, потому что не могла представить маму убийцей и доверяла ей!!! Она все испортила.
Что рассказать об этом дне? Фло снова плакал. Бабуля Жо старалась его утешить, но что можно пообещать мальчику восьми лет, лишившемуся мамы на ближайшие двадцать лет? Нет, ну правда – что? «Все будет хорошо»? Вот уж нет. Не пройдет. Ничего не поможет. Бабуля попробовала отвлечь Фло – предложила ему порисовать: «Давай, сделай еще один рисунок для мамочки!» Она правильно поступила, рисовать малыш любит больше всего на свете и для своего возраста делает это хорошо.
Флориан нарисовал маму. Не знаю уж, какой по счету портрет. Голова крупным планом. Не очень похожа и – главное – милая. Улыбается. Не понимаю, как у брата получается до сих пор ее любить. Фло не злится, наверное, потому, что он еще маленький, ребенок, для которого мама – самая красивая и умная на свете. Но главное, малышу не все известно. И слава Богу, что так. Для него мама просто сделала большую глупость. Он успокоился и даже начал улыбаться, а мне хотелось отнять у него листок, разорвать мамино лицо и скатать обрывки в плотный шарик. Я сдержалась. Сказала: «Здорово получилось, милый!» – и подумала, что ему повезло: он ребенок. Его защищают взрослые, и он может оставаться беззаботным. Мы с бабулей переглянулись, и я заметила слезы у нее на глазах. Она вышла, чтобы прийти в себя и успокоиться.