Адвокат – прекрасный оратор. Послушаешь его – сам захочешь запереть Катрин в камере до конца ее дней. Она выглядит худшей преступницей планеты Земля. Я дрожу, стучу зубами. С подобной риторикой у Катрин нет ни шанса.
Марк
Марк
Первым выступает генеральный адвокат, представитель прокуратуры. Его роль первостепенна. Он не член коллегии, не защищает ни клиента, ни жертву, ни подсудимую, но со всей непредвзятостью представляет общество. Опираясь на документы дела, собранные следователем, он в начале процесса предъявил обвинение и задал вопросы обвиняемой, всем экспертам и свидетелям, вызванным в суд, чтобы составить собственное мнение. Теперь он берет слово, чтобы приговор был вынесен по закону.
Он начинает, поддерживает сказанное адвокатом гражданских истцов, повторяет обвинения, выражает сочувствие семье жертвы. Упирает на преднамеренность преступления, напоминает собранные доказательства, признание подсудимой, ее несомненную виновность.
– Мадам Дюпюи должна быть осуждена в соответствии с тяжестью совершенного ею преступления.
Он запрашивает пожизненное заключение и двадцать два года строгого режима. На меня наваливается головокружение. Я понимал, что нам грозит, но слова законника меня подкосили.
Председательствующий объявляет пятнадцатиминутный перерыв. Облегчение не наступит, но дух перевести можно. Мэтр Дерикур готовится взять слово. Он выйдет на сцену и сыграет ва-банк, как только слушания продолжатся. Что и как скажет нам адвокат? Сложно, наверное, защищать убийцу, тем более признавшуюся… Какими словами смягчить вину и добиться максимально более легкого наказания? Ничего, во всяком случае такого, что основывалось бы на отсутствии уголовной ответственности. Катрин хотела убить, Катрин убила. Теперь Катрин должна понести наказание.
Заседание продолжается.
На глазах у публики, требующей – пока безмолвно! – голову моей жены, мэтр Дерикур встает и произносит долгий монолог, вкладывая в него весь свой профессионализм и блестящее знание материалов дела, максимум красноречия и свое умение убеждать.
– Да, это ужасное преступление вызывает возмущение… Но мы должны помнить: Катрин Дюпюи не прирожденная убийца. Она обычная женщина, попавшая под власть страстной любви. Согласимся: такое нередко случается со многими и многими француженками. Катрин Дюпюи потеряла голову из-за мужчины и позволила разрастись ненависти из-за того, что он предпочел ей соперницу. Она обезумела от ярости. Психиатр сообщил нам, что у Катрин Дюпюи нет ничего от психопатки, она не порочная женщина, но в тот день у нее случился настоящий приступ сумасшествия. Конечно, все это не умаляет ее вину, но она слишком сильно любила… Это преступление совершила ревнивица, а не коварная преступница, какой ее тут пытались выставить. Всмотритесь в нее повнимательнее… И ответьте себе, заслуживает ли Катрин Дюпюи пожизненного наказания за преступление по страсти? Возникает следующий вопрос: Катрин Дюпюи не опасна, риска рецидива нет. Она поняла, что совершила тяжкое преступление, и не повторит его. Кроме того, подчеркну, что мадам Дюпюи созналась, хотя улик против нее не имелось – ни отпечатков пальцев, ни совпадений ДНК. Нельзя забывать, что она сознательно и прилюдно взяла на себя ответственность за содеянное. Суду не придется за закрытыми дверями решать вопрос о ее виновности, остается определиться с приговором. Будем помнить, что Катрин Дюпюи – жена и мать семейства. На сколько лет вы разлучите детей с матерью?
Мэтр Дерикур говорил больше часа. Он выложился по полной. Никто не сумел бы лучше защищать подсудимую, которая накануне добровольно призналась. Адвокат постарался «очеловечить монстра», вернуть ей облик нормальной, даже банальной француженки. Катрин Дюпюи – «женщина, как все», жертва своей страсти, настигнутая припадком безумия, что может однажды приключиться с кем угодно.
Председатель суда спрашивает Катрин, хочет ли она что-нибудь добавить в свою защиту. Она повторяет признание, говорит, что сожалеет, просит прощения.
Прения закрыты. Председатель подводит итог:
– Сейчас мы удалимся в совещательную комнату. Охрана, уведите обвиняемую. Объявляется перерыв.
Анаис
Анаис
Сегодня утром закончились дебаты. Адвокаты (гражданских истцов, генеральный и мамин) выступали по очереди. Каждый сыграл свою роль. Двое первых потребовали пожизненного наказания (преступление было преднамеренным), третий защищал клиентку (я с трудом понимаю, как можно согласиться защищать преступника и на что надеется юрист Катрин, но это к делу не относится). Председатель суда дал слово моей матери – тому, что от нее осталось. Она повторила свое признание в убийстве Беатрис Лансье. (Все уже поняли… зачем? чтобы смягчить наказание? По принципу «Покаялся – наполовину заслужил прощение»?) Потом Катрин извинилась за свой поступок. (Ты серьезно, мама? Не поздновато для угрызений совести?) А хуже всего то, что она повернулась к гражданским истцам. К мужу и старшему сыну жертвы. Не к нам. НЕ К НАМ! Не к мужу (от него мало что осталось) и дочери… Разве мы не заслужили извинений? Разве она не уничтожила и нашу жизнь тоже? Сравнивать, конечно, глупо, и все-таки… Они потеряли жену и мать. Мы с отцом тоже, пусть иначе, но правильные слова и нам не помешали бы. Мне хотелось закричать, но я не осмелилась. Только съежилась. Однажды я ей все выскажу.
Потом присяжные удалились для обсуждения. Совещались они недолго (на повестке дня стоял только вопрос наказания) и вынесли приговор: Катрин Дюпюи признана виновной в убийстве и приговорена к тридцати годам тюремного заключения, двадцать два из которых в тюрьме строгого режима.
ДВАДЦАТЬ ДВА ГОДА!!!
Жозетта
Жозетта
Я сижу на диване, отупевшая от боли и ужаса. Наверное, я могу сидеть так дни напролет. А может, веки вечные. Я не способна шевельнуться, издать хоть какой-нибудь звук.
Натали спрашивает каждые полчаса: «Все в порядке, мама?» Она делает это рефлекторно, на подобный вопрос, как правило, ждут утвердительного ответа, но в нашей ситуации он просто не выговаривается. Отвечать «нет» ни к чему, отрицание сочится изо всех пор моей кожи. Нет, не в порядке. И не будет. Никогда. Хотелось бы, чтобы Натали перестала машинально твердить бесполезные слова и вернулась домой, оставив меня на моем диване без необходимости отчитываться перед кем бы то ни было и отвечать на идиотский вопрос.
Оставшаяся у меня дочь волнуется, и я ее понимаю. В некотором смысле это утешает, но мне не нужны ни ее присутствие, ни ее забота. Мне вообще ни от кого ничего не нужно. Пусть вернут потерянную дочь… мою потерявшуюся девочку… мою малышку Катрин.
Я все время прокручиваю в голове события двух последних дней. Ищу ошибку, просчет, момент, когда еще можно было все остановить. Чтобы Жиль Лансье не воззвал к Катрин. Она ведь призналась из-за него. Не смогла отказать в словах, которых он ждал. Как бы все сложилось, не повернись он к ней, не поддайся она на его мольбу? Он заставил ее признаться, «чтобы они смогли наконец горевать по матери». Теперь наш черед надеть траур.
Признавшись, Катрин себя приговорила. Обрекла себя на тридцать лет в тюрьме. То есть на пожизненное заключение… Вечность под замком. И даже если она просидит только двадцать два года, к ее поведению не будет претензий и станет возможным досрочное освобождение, что это изменит? Вечность минус восемь лет? Я пытаюсь посчитать. 2023 год. Доживу ли я? Увижу ли дочь не в комнате свиданий? Выйдет ли она на свободу? За два последних года у нас появились некоторые привычки, бывали хорошие моменты, мы даже смеялись иногда… потому что надеялись, что скоро все закончится. Так будет все эти двадцать лет? В четырех стенах, под наблюдением, в мрачном месте? Не случится ни одного семейного праздника с участием Катрин, две мои дочери больше не разрежут рождественское полено и денрожденный торт…
Катрин вчера судили… А вместе с ней всю нашу семью. Мы получили пожизненный срок. Интересно, присяжные это понимают? Им мало жертв? Они захотели наказать две семьи?! Гнев заставляет меня быть жесткой и несправедливой. Я, само собой, предпочитаю знать, что моя дочь в тюрьме, а не на кладбище, под могильной плитой. Да, она должна заплатить за свое преступление… пусть даже часть меня сомневается и всегда будет сомневаться в ее виновности.
Совершенно ясно, что «как раньше» ничего не будет.
Натали
Натали
Сегодня суббота. Мы могли бы недолго побыть вместе, своей семьей… как принято после похорон, чтобы поддержать друг друга, но поступили иначе. Свинцовая печаль и неохватность утрат внушает желание свернуться внутрь себя, утонуть в зашкаливающей безысходности. Мама хотела вернуться в свой город и остаться там, а мне показалось естественным пожить с ней.
Я смотрю на маму, больше напоминающую зомби, чем живого человека, и чувствую себя абсолютно бесполезным существом. Она ушла в свои мрачные мысли, открытые глаза смотрят, но не видят. Сомнамбула… Мама почти пугает меня.
Я кручусь рядом. Мне нужно ехать уже завтра – и остаться, чтобы поддержать мою мать сегодня… Но я не могу этого сделать. Ее как будто нет, а я стала невидимкой. Как поступить? Остаться? Но зачем? Чтобы помочь тому, кто этого не хочет и заключил себя в подобие странного непроницаемого пузыря? Я принесла бы больше пользы у Марка и детей. Они, скорее всего, нуждаются во мне. Но я не хочу оставлять маму одну, очень скоро навалится одиночество: несколько друзей не сумеют ни утешить, ни отодвинуть пустоту.