Отец Селин приказал избавиться от нее, когда я была на третьем месяце беременности, а я к тому времени уже уяснила: аборт — это боль и сожаления, ровно как и вынужденный брак.
Я вышла замуж за Рамиса под отцовским гнетом, мне было восемнадцать и море любви к жизни, а Рамису — двадцать восемь и ноль любви ко мне. После смерти отца Рамис забрал бизнес, который к тому времени стал принадлежать мне как единственной наследнице, и позволил мне уйти — разумеется, лишь после того, как убедился в том, что я сделала аборт.
Уже тогда я решила сохранить эту беременность любой ценой, потому что не хотела пережить это снова. Не хотела уничтожать ребенка внутри себя.
Еще через шесть месяцев после развода у меня родилась девочка. Селин почти все унаследовала от Рамиса: у нее были широкие темные брови, пушистые длинные ресницы и темные карие глаза, взгляд которых пробирал до дрожи. Не вспоминать Рамиса, глядя на его дочь, у меня не получалось…
— Мама! Мамочка! Смотри, это лама!
Услышав радостный крик дочери, я возвращаюсь в настоящее. Селин очень любила лам, поэтому я приложила максимальные усилия, чтобы в свой день рождения она увидела настоящую ламу. Я была противницей зоопарков, но спустя время мне удалось найти человека, который занимался спасением и тем самым одомашниванием лам. Он согласился, чтобы дети сделали несколько фотографий рядом с ламой во дворе кафе, но при этом у него были строгие правила: на животных нельзя залезать верхом и рядом с ним нельзя очень громко кричать, чтобы животное не испугалось, поэтому все гости переместились из кафе на внутреннюю территорию и соблюдали деликатные правила в обращении с животным.
Селин фотографируется первая и очень быстро возвращается ко мне с просьбой:
— Мама, я хочу в туалет.
— А как же лама? — интересуюсь с улыбкой.
— Я потеряла интерес, — по-умному произносит Селин.
После брачной ночи, когда он забрал свое по праву, мои мечты о вечной любви рухнули. Он сказал, что я чистая и послушная девочка, но наш брак — лишь формальность.
— Хорошо, идем, — киваю дочери и беру ее на руки.
По плану у нас оставалось одно финальное шоу, после которого можно было выдохнуть — ведь все прошло почти идеально!
Почти все.
Кроме того, что на половине пути я вижу, как в наше кафе заходят неизвестные мужчины во всем черном.
«Рамис любил черное», — мелькает первая мысль.
— Извините, мы закрыты на праздник! — произносит Регина, поспешив гостям навстречу.
Услышав строгий голос Регины, я чуть притормаживаю шаг, потому что в наше детское кафе заходит сразу несколько внушительных фигур. Я очень напрягаюсь, потому что, как минимум, черный не входил в праздничный дресс-код, установленный Селин, а как максимум — неизвестные были настроены не очень дружелюбно.
— А мы на праздник.
— А вы к кому? — допытывается Регина.
К кому — я понимаю очень скоро.
Ноги моментально подкашиваются, и от слабости я ставлю дочь на ноги и сжимаю ее руку — так сильно, что она громко ойкает от боли.
— Мама, мне больно! — вскрикивает дочка.
Мне тоже. Очень. В глазах стремительно темнеет, когда я вижу
Ступая ровным, четким шагом к нам приближался мой самый страшный кошмар.
Остановившись всего в шаге от нас, Рамис чеканит:
— Я на день рождения. К дочери.
Согнувшись пополам, я очень быстро подхватываю Селин на руки и резко разворачиваюсь в сторону черного выхода. Благо, я знала путь к нему как свои пять пальцев, поэтому рванула в ту сторону не глядя.
Но Рамис, конечно же, предугадал и мое бегство…
Он всегда знал меня чересчур хорошо.
У черного выхода нас с Селин встречает амбал и, загородив собой выход, произносит:
— Лучше вам вернуться, Айлин Муратовна. Я вас провожу.
— Не трогайте меня! Убери свои руки от моей дочери! — огрызаюсь и отшатываюсь от рук бритоголового.
— Мама! — хнычет Селин, прижимаясь лицом к моей шее.
Я все еще посматриваю на черный выход, но понимаю, что все мои маневры безрезультатны, когда за нашими спинами возникает несколько неприветливых мужчин и возвращают обратно.
К Рамису.
Мы оказываемся в тупике — окончательно и бесповоротно.
Я прижимаю плачущую дочь к себе и закрываю своей ладонью ее лицо. Не хочу, чтобы Рамис даже смотрел на нее. Не хочу.
Отвернувшись, я пытаюсь успокоить дочь и шепотом обещаю ей и себе, что все будет хорошо, хотя сама дышу как после километровой пробежки. Сильно-сильно. До боли в легких. И Селин прекрасно чувствует мой страх…
— Далеко собралась, Айли-ин? — протягивает почти ласково за моей спиной. — Все выходы заблокированы. Отпусти дочь.
После нашего развода я не появлялась в столице. Я спряталась в глубинку и просто хотела жить счастливо.
— Мамочка…
Селин начинает жалобно хныкать, когда я дрожащими руками крепко прижимаю ее к себе.
Она, конечно же, чувствовала мой страх и мою обреченность. Оказавшись в западне, я поворачиваюсь к Рамису и накрываю черноволосую голову дочери рукой — в попытке спрятать и защитить.
И от него, безусловно, не ускользает ни один мой жест.
Склонив голову набок, Рамис стискивает челюсти, и желваки ходят по его скулам.
— Мамочка, я хочу в туалет… — хнычет Селин.
— Т-шш…
Рамис бросает ледяной взгляд на Регину и приказывает ей:
— Отведи девочку в туалет. Немедленно.
— Нет, я сама! — выкрикиваю чересчур громко.
— Ты останешься здесь, чтобы не сбежала, — припечатывает тихо, так, чтобы Селин ничего не услышала. — Вздумаешь поднять шум, гости пострадают. Ты ведь не хочешь испортить праздник дочери, Айлин?
Внутри отчетливо обожгло, и мне хотелось закричать: «Это моя дочь! Не твоя!».
К счастью, гости все еще были увлечены ламой, и в кафе были лишь мы одни. Опустившись на колени, я выпускаю Селин из рук и прикладываю тонну усилий, чтобы не впасть в истерику.
Ведь состояние дочери и без того граничило с истерикой.
— Мамочка, я не пойду без тебя!
— Селин, пожалуйста, сделай как сказали и возвращайся. Я буду ждать тебя здесь. Хорошо?
Шмыгнув носом, Селин громко произносит:
— Эти гости плохие? Они хотят обидеть тебя, да?
— Нет, что ты…
— Ты врешь! — выкрикивает Селин. — Вот если бы папа был рядом, он бы нас защитил!
Я с шумом сглатываю.
— Пожалуйста, иди с тетей Региной. Сейчас же.
Когда Регина уводит дочь в туалет, я читаю в глазах подруги неподдельный страх. Да, Регина, это он — причина моих кошмаров и слез.
И он нас нашел.
Боже.
Поднявшись с колен, я осторожно наблюдаю за Рамисом. Наплевав на то, что это детское кафе, Рамис окружил его своими людьми и забаррикадировал чуть ли не каждую щель. Они были почти всюду. Сбежать не получится.
— Поговорим, Айлин?
— Нам не о чем разговаривать.
— Например, о Селин.
— Причем здесь моя дочь и ты?!
Не выдержав, сжимаю кулаки и бросаю гневный взгляд на того, кто раньше считался моим мужем и чуть ли не богом. А я бы и готова была считать его богом, если бы он был чуть-чуть милостивее ко мне…
Но то время прошло.
И той наивной Айлин больше нет. Она умерла в том кабинете, куда Рамис отправил ее. Снова.
— Хватит, Айлин, — произносит Рамис жестко. — Сделаем тест и закроем все вопросы. Но лично я уже во всем убедился.
— А ты убедился после первого аборта или второго?! Чудовище!
— Айлин, я по-хорошему пришел.
Я закрываю лицо руками.
Лишь представив картину, в которой Рамис получает доказательства своего отцовства, я с ужасом качаю головой и начинаю быстро-быстро говорить:
— Это не твоя дочь! Я понимаю, ты мог подумать, что по срокам все совпадает, но это не так. У меня есть доказательства… Я сделала аборт, как и в прошлый раз… Ты сам отводил меня на аборт… Это не твоя дочь…
— Закрой рот, Айлин.
— Я прошу тебя, не порть ей день рождения! — едва не кричу. — Программа закончится через полчаса, пусть дети поедят торт…
Мы не виделись четыре с половиной года. Я в тайне растила нашу дочь, выстраивала свою жизнь с нуля, закончила университет, много работала, чтобы с трудом открыть собственную кофейню и, кажется, только-только становилась по-настоящему счастливой.
А он, кажется, не изменился ни на дюну — все также приходит в мою жизнь, чтобы разрушить ее.
— Хорошо, — соглашается великодушно. — Но учти: если попробуешь сбежать, я заберу у тебя дочь. На правах ее отца.