Подавив болезненную горечь в груди, я думаю только об одном: бежать.
И как можно скорее.
Глава 3
Глава 3
Меня трясет. Очень сильно.
Я обнимаю себя за плечи, но не нахожу опору внутри себя, чтобы за нее зацепиться. Хотя раньше, после долгой и порой изнурительной терапии с психотерапевтом, у меня это получалось.
Все сбито напрочь.
С появлением Рамиса все старания, все труды колоссальной работы над собой — сбиты и раздавлены в ноль.
Все счастье, выстраиваемое годами — рушится буквально на глазах.
— Мама, смотри, какой большой торт! — кричит дочка, счастливо улыбаясь. — Здесь тоже лама, мама!
— Невероятно! — отвечаю Селин. — Это нужно запечатлеть, дорогая.
— За-печат-леть? — выговаривает по слогам.
— Да, сфотографировать, — объясняю на понятном ей языке.
— Да, я хочу сфотографироваться!
— Вот и славно.
Я оглядываюсь в поисках нашего фотографа и замечаю, что Рамис увел своих людей из кафе… Когда Селин вернулась из туалета, я уже умылась и привела себя в порядок, а он выполнил свою часть уговора, позволив детям насладиться праздником. Ничто не должно было испортить день рождения дочери.
Дав знак фотографу, я подхожу к Селин и поправляю несколько прядей, выбившихся из ее прически, а Селин в это время с восхищением рассматривает свой двухъярусный торт, над которым возвышалась фигура разноцветной ламы из настоящего бельгийского шоколада.
Счастью не было предела: это ее первый большой день рождения.
— Смотри в камеру, малышка, — шепчу ей.
И вместе с Селин бросаю взгляд в объектив фотографа.
Вот только моя улыбка быстро меркнет, когда я встречаюсь с холодным взглядом бывшего мужа. Рамис, конечно же, никуда не ушел, но стоял поодаль и не сводил с Селин своего взгляда. И не только с Селин — меня его темный взгляд тоже царапал, отчего по коже постоянно бегали мурашки.
Выдержав стойкий взгляд Рамиса, я все же перевожу взгляд в камеру и натягиваю улыбку. Пара щелчков, и фото на память сделаны — и со мной, и с друзьями Селин.
Разрезать торт я доверяю профессионалам, а сама отхожу в сторону подальше от дочери. Они с друзьями завороженно смотрят на яркий блестящий торт, особенно, когда его разрезают, и из слоев торта начинает вытекать сладкая вишневая начинка.
Наверное, это очень вкусно, но мне точно и кусок в горло не полезет. Меня вновь начинает знобить. В глазах поминутно то темнеет, то становится очень влажно. Я понимаю, что это последние минуты моего спокойствия — уже завершилась развлекательная программа, дети вот-вот доедят торт и…
И я останусь наедине с Валиевым. Со своим бывшим мужем.
Боже.
Где я повернула не туда?
Я не просила его появляться в нашей жизни. Я не давала о себе знать. Я просто молча воспитывала нашу дочь, а Рамиса видела только в самых страшных снах. Ни за что не поверю, что в нем проснулись отцовские чувства, ведь такие, как он — чувствовать не умели. Совсем ничегошеньки. Даже боль была им незнакома.
…Последними кафе покинула семья Зои Акчуриной, с которой Селин дружила в садике. Пока Зоя и Селин обнимаются, мы перекидываемся с Розой несколькими фразами. С мамой Зои у нас были хорошие отношения, она даже иногда забирала Селин вместе с Зоей к себе домой, пока я работала в кафе допоздна.
— Спасибо, что пришла помочь с детьми, — благодарю Розу.
— Да что ты, праздник получился замечательным!
— Зое все понравилось? — спрашиваю с надеждой.
Ответ Розы я уже не слышу, потому что моя голова забита совсем другим. Где-то рядом находится мой бывший муж, я чувствую, как от его взгляда прожигает лопатки, и это не дает мне покоя.
Когда кафе опустевает, Регина понимающе уводит Селин в нашу детскую комнату. Вместе с ними в качестве надзирателя направляется человек Рамиса, и мне хочется взвыть: неужели у нас нет ни единого шанса на побег?
Пока официанты уходят убирать двор кафе, я отрешенно опускаюсь на первый попавшийся стул и слушаю за спиной неторопливые шаги. Они звучат в такт моему сердцу, которое также спокойно бьется и больше никуда не бежит, как раньше — в мои восемнадцать.
Но стоит Рамису только прикоснуться ко мне, как я тут же подскакиваю со стула и отшатываюсь в противоположную сторону.
Падает стул и переворачивается стол, бьется посуда и вконец разбивается мое доверие к этому человеку.
— Не трогай меня! Не трогай, ладно?! — произношу чуть истерично.
— Успокойся, Айлин.
Рамис.
Мой жестокий муж. Бывший муж. Он срывает все маски и оголяет мой истинный страх к нему.
— Со мной нельзя как раньше, Рамис.
— Я понял.
— Нет-нет, ты ничего не понял! Ты наплевал на нас всех, Рамис. Ты наплевал, а теперь вернулся. Для чего? Скажи мне: для чего?!
— Давай поговорим, Айлин. Сядь.
Оглянувшись за плечо, я ловлю на себе напряженные взгляды нескольких амбалов. Они стоят за дверью, чтобы не пугать мою дочь, но чтобы испугать меня.
Регина выходит на звук, но я убеждаю ее, что все хорошо.
Все хорошо, несмотря на разбитый графин, испорченную дорогую посуду и поломанную ножку стола.
— Сядь, — командует муж. Бывший, конечно же.
Я ставлю стул на место и внутренне сжимаюсь, когда Рамис приближается ко мне чересчур близко, но останавливается возле рухнувшего стола и поднимает его. Он безнадежно сломан, придется вызывать мастера.
— Мои люди починят, — обещает Рамис.
Я молчу, наблюдая за его действиями исподлобья. Поправив свое белоснежное шелковое платье, я свожу колени вместе и выжидательно смотрю на Рамиса.
— Красивое платье. Напоминает твое свадебное.
— Не стоило напоминать, — шепчу тихонько. — Теперь оно будет ассоциироваться у меня с тем днем.
— Ты повзрослела, Айлин. Смотрю, наточила свой и без того острый язык.
— Да. После того, как ты его сточил.
Я незаметно сжимаюсь и сцепляю руки в замок до побелевших костяшек. Если бы я заговорила с ним так в свои восемнадцать, то могла запросто разозлить его и получить легкую оплеуху — совсем безболезненную, но жутко унизительную.
— Чего ты хочешь, Рамис?
— Дочь — моя.
Боже, он не спрашивает.
Рамис утверждает.
— Была бы, — поправляю осторожно. — Если бы ты не отправил меня на аборт. Поэтому у тебя нет дочери.
— Довольно игр слов, Айлин. По крови она моя. Завтра утром я заеду за вами, и мы сделаем тест, чтобы уладить вопрос с твоим отрицанием действительности. Будь реалисткой, Айлин: беременность наступила в браке, и отцом могу быть только я.
К сожалению, да.
Потому что на измены, в отличие от Рамиса, я была не горазда.
— И у тебя есть только два варианта, — подводит Рамис.
— Какие же?!
Рамис широко расставляет ноги и смотрит на меня с легким прищуром.
У меня же резко холодеют конечности, потому что я знаю: ни один из его вариантов мне не понравится.
— Первый вариант: быть хорошей девочкой и пойти на компромисс. И быть плохой девочкой, но тогда и последствия будут плохими, Айлин. Для тебя.
— Снова мне угрожаешь, да? — мой голос ломается.
— Ты по-другому не понимаешь.
— Ты по-другому не умеешь!
Вскинув взгляд, смотрю прямо на Рамиса.
Потому что он смотрит на меня уже очень давно, не отрываясь.
— Ты изменилась, — замечает он. — Я тоже изменился. И я хочу принимать участие в воспитании дочери.
— Нет-нет-нет! — взмолилась я. — Умоляю тебя: сейчас же замолчи!
— Айлин, — произносит спокойно.
— Нет-нет! Это даже звучит ужасно! Ты наплевал на всех, Рамис. На наш брак, на меня, на детей…
Рамис морщится: я припомнила ему первую беременность…
Он дает знак своим людям, чтобы они закрыли дверь между основным залом и детской комнатой несколько плотнее. Его дочь, конечно же, не должна услышать о том, какой он монстр.
— Наплевал. Все это время ты проводил время с другими женщинами, отдыхал и жил в роскоши и богатстве, не спрашивая, как я.
— Я оставил полагающуюся тебе часть, — возражает вкрадчиво. — Ты не бедствовала, Айлин. Ты открыла свой бизнес, насколько я осведомлен.
— Открыла. Не бедствовала. Я вообще была счастлива, — я осекаюсь и обессилено опускаю руки вдоль тела. — Впрочем, это тебя не касается…
— Теперь касается, Айлин. Нам есть что обсудить, и я хочу, чтобы ты не убегала, а слушала.
— А, может, сразу в спальню? Когда мне было восемнадцать, ты не говорил со мной, ты отводил меня туда.
— Я бы и сейчас это сделал.
Резко поднявшись со стула, который снова с грохотом падает, я хватаю со стола стакан с питьевой водой и выплескиваю Рамису прямо в лицу.
Отшатнувшись, я смотрю на лицо бывшего мужа и выставляю перед собой ладони.
Все его тело и костюм графитового цвета были облиты водой. Его красивое, немного обросшее лицо исказилось в гримасе недовольства, а кулаки с увесистым перстнем — сжались.
Когда глаза карего цвета превратились в жгучие черные, я поняла, что это уже совсем дурной знак.
— Сядь, Айлин, — цедит Рамис и тянется за салфетками.
— Тебе хорошо, ведь ты чувствуешь себя хозяином жизни и понимаешь, что ты сильнее меня — и физически, и финансово, поэтому ты сразу с порога пригрозил мне дочерью. Я все это понимаю. Но правда жизни такова, что девочку Айлин, которой было девятнадцать, ты отправил на аборт. Тогда она тебя, дурочка, еще любила. Но ее больше нет, Рамис.
— Сядь, я сказал!
— Тебя предупредили, что после аборта у девочки Айлин может больше никогда не быть детей, но ты все равно отправил ее в тот кабинет!
— Вероятность была мала!