Через три дня температуру удалось сбить и больной медленно пошёл на поправку. Проснувшись утром, Артур застал его за чтением Овидия.

— Изучаете латынь или хотите посоревноваться с поэтом?

— Я пробовал писать стихи на латыни, но понял, что получается чушь. Писать стихи надо на родном языке. Но читать их надо только на языке оригинала. Я, на примере Овидия, ещё раз в этом убедился… Переводная поэзия может быть хорошей, но это уже другая поэзия… Например, я читал, как Чуковский переводил Уитмена. «Bat-eyed priests» он перевёл как «священники с глазами летучих мышей». И сокрушался о том, что это в четыре раза удлиняет строку и убивает весь её ударный эффект, а буквальный перевод на русский язык невозможен. Тогда получится — «летучемышеглазые священники». Это и звучит дико, и всё равно не попадает в размер.

Поэт отложил книгу, закинул руки за голову, улыбнулся и поделился воспоминанием.

— В юности я придумал токайский язык, чтобы писать стихи на своём языке.

— Токайский язык?

— Я его так назвал.

— И зачем он вам понадобился?

— Все слова в известных языках использованы и затёрты. Я даже не говорю про рифмы, небанальных рифм не осталось, даже смыслы слов затёрты до невозможности их дальнейшего применения. Все слова разобраны, пронумерованы и привязаны. За каждым словом стоят тома, каждое слово вызывает рой ассоциаций.

— Ну и чем это плохо? Может, это придаёт дополнительную глубину?

— Дополнительную «глупину» — я бы так сказал… «Для поэта словарь — это список мёртвых слов», — думал я. — «Слово — предмет одноразового использования, как медицинский шприц. Если это не так, вы рискуете заразиться, бог знает чем».

— Хорошо, написали вы стихи на токайском языке. А как их поймут другие люди?

— Пусть изучат язык! Это их проблема.

— Ну… На свете столько поэтов. Если у каждого будет свой язык!

Артур махнул рукой, но попросил:

— Почитайте что-нибудь на токайском.

— Не стоит, — смутился Поэт. — Это будет звучать, как шаманское заклинание на непонятном вам языке. Да и я подзабыл его с тех пор.

На следующий день Поэт уже встал и вышел во двор — бледный, но весёлый. Обнялся с вернувшимся из Кардерлина Шутом. Шут выглядел довольным и счастливым, сыпал шутками направо и налево — видимо помирился с любезной Мартиной и её братцем. Поэт, размахивая руками, начал декламировать ему «Метаморфозы». Унять его удалось только Андрону, который стуча поварёшкой по кастрюле, позвал всех на обед.

Вечером Артур был свидетелем следующей сцены. Поэт в своих разбитых очках держал в руке листок и читал Шуту своё эссе о поэзии: