На всей территории нового государства Богданов под страхом смерти запретил такое рабовладение и под страхом исправительных работ – меновую торговлю едой, одеждой и еще десятком товаров («А безделушки меняйте сколько хотите»). Последний запрет, впрочем, соблюдался не так строго, а за пределами города и вовсе существовали послабления. Владимир, похоже, понимал, что наладить систему распределения в масштабах региона невозможно, поэтому дал союзным поселениям немного свободы действий. Но ревизоров посылал регулярно.

Помимо гарантированного всем скудного минимума, фиксированная оплата продуктами полагалась за труд. На личном контроле у правителя было обеспечение детей, больных и стариков. Сам Данилов получал паек по второму из четырех разрядов. По первому получали разведчики и бойцы. Себе скромный Богданов тоже поставил второй.

Приказы, указы, распоряжения, назначения – дикая скука. «Выделить столько-то того-то для работ по реконструкции чего-то». От казенного и одновременно безграмотного стиля его тонкое литературное чутье буквально корежило. Но Александр честно читал их, даже исправлял орфографические ошибки и вставлял запятые.

А в прошлый понедельник Данилов увидел, как написанные им на белой бумаге слова превращаются в действия. Он присутствовал на первой в Новом Заринске публичной казни. Наблюдать – ничуть не лучше, чем участвовать.

Люди, которых в полдень привели на главную площадь, были бандитами и грабителями, дезертировавшими из Мазаевской армии. Конечно, их наказывали не за это. За ними тянулся длинный кровавый след, но доказать можно было только два последних эпизода, когда при нападении на деревню они никого не убили и даже не изнасиловали, а только отобрали еду.

Если бы они отбирали вещи, их бы ждал лагерь и исправительные работы, но они оставляли голодать других, а за это полагалась только смертная казнь. Саше пришлось присутствовать. Он видел, как пятерых тощих, грязных и всклокоченных мужчин подвели к облезлой кирпичной стене, но глаза завязывать не стали.

Мищенко с автоматом, весь в черном, как эсэсовец, был расстрельной командой. Весь город его боялся, но вряд ли кто-то хотел бы делать за него эту работу.

Богданов зачитал приговор, палач лязгнул затвором и дал короткую очередь. Приговоренные дружно попадали на землю, будто в молитвенном экстазе. Одного отбросило аж до стены, и он сполз по ней, оставляя на серой известке темно-вишневые подтеки.

После этого, сидя за столом в своем кабинете с горячим чаем, Данилов думал о природе человеческой. О том, что душу каждого можно расположить на линейке между добрым доктором Швейцером и не очень добрым доктором Менгеле. Это – два полюса, достичь которых в обычных условиях почти невозможно: среда помешает стать и ангелом, и зверем. А того, кто станет, вытолкнет прочь – в монастырь, в тюрьму, в психушку. Поэтому в нормальной жизни экстремумов достигают лишь единицы. Но в экстремальных условиях, на войне или на пожарище достичь абсолюта проще. Тогда появляются монстры и герои.