Генерал от любопытства голову приподнял, в глазах его проснулась жизнь.

— О, это весьма интересно! Мне хотелось бы знать, как пойдут дела моей фирмы в руках сына?

— Но не лучше ли обратиться к компьютеру?

— В черту компьютер! Давай гадай, колдун, на требухе ворона...

Жрец засмеялся и опять погрозил генералу пальцем. И тот задохнулся от гнева.

— Ты, кажется, надо мной издеваешься, жалкий индеец?

— Я бы с удовольствием снял с вас скальп, господин генерал, коль скоро вы назвали меня индейцем. Но вы еще нужны мне. Как ни странно, мы союзники. Я все-таки надеюсь, что вы нажмете на кнопку. Уйдете в небытие все вместе с вашими компьютерами! Вы все превратились в роботов — современных обезьян, которые вызывают не только болезненное чувство стыда, но и ужаса. Обезьяна должна уйти, уступив место первочеловеку. Вот мое пророчество.

— Это ты пророк? — Генерал засмеялся, даже попридержал руками колышущееся брюшко. — По-моему, ты просто безумный...

По лицу жреца пробежала судорога и до неузнаваемости исказила его. Он вдруг потряс генерала за плечи и закричал:

— Если верно, что миром нынче правит безумие, то нажмите на кнопку, господин генерал! На кнопку! На кнопку! На кнопку! Еще немного, и вы проиграете... Возможна огромной силы ударная волна против безумия. И ее не учесть и не высчитать никакими компьютерами!..

Генерал побледнел, насколько это было возможно для покойника, и вскинул руку с хищно вытянутым пальцем, устремленным к сигнальной кнопке: ведь мертвое не всегда неподвижно...

Но вспыхнул ослепительный луч, который можно было назвать солнечным лучом Хранителя, и сигнальная кнопка погасла. А генерал нажимал на кнопку и кричал: «Огонь! Огонь! Почему нет огня?» И наконец, обессилев, уронил руку и, похоже, умер во второй раз...

Волшебный олень медленно поднял голову. Казалось, в ней была тяжесть всей планеты Земля. Но вот почудилось ему, что к его лбу прикоснулись руки Чистой водицы. Легко стало оленю, удивительно легко, и он опять превратился в белого олененка...

Ялмар достал блокнот и опять услышал над собою голос колдуна:

— Сейчас и я буду писать. Вы должны срочно, слышите, срочно доставить мое послание генералу.

— Да, да, срочно, — машинально ответил колдуну Ялмар и записал в блокноте: «Возможна ударная волна против безумия». И подумал: «Пусть будет заглавием».

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ В ТЕБЕ МОЕ СПАСЕНИЕ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

В ТЕБЕ МОЕ СПАСЕНИЕ

Вышло так, что Леон очень быстро сдружился с Чистой водицей. Это был еще один человек, кроме матери, которому он охотно позволял нарушать свое одиночество.

— Ты почему будто спишь с открытыми глазами? — однажды спросила девочка, когда они подошли к озеру.

«А ведь верно, похоже, живу, как во сне», — подумал Леон и спросил, в свою очередь:

— Откуда ты знаешь так хорошо язык белых людей?

— Гедда научила. И еще Ялмар. Я люблю ходить по тундре с Ялмаром так же, как с тобой. Прошлым летом он сказал, что там, далеко-далеко, живет человечество... Ты оттуда. Скажи, видел ли ты человечество?

Леон долго смотрел в необычайно серьезное лицо девочки, удивляясь странному вопросу.

— Как тебе сказать, видел, конечно.

— Какое оно?

— Это много, очень много разных людей.

Чистая водица разочарованно отвернулась, махнув рукой.

— Такое я уже слышала. Мне кажется, что это неверно.

Выбрав сухой пригорок, Леон присел.

— Неверно? А ну подойди ко мне, поясни, почему неверно.

— Человечество — это такой большой человек. Он ходит по свету, как ты ходишь по тундре. У него большие-большие глаза, как у тебя. И полные слез. Он идет по свету и ничего не видит...

— Ты меня удивляешь...

— Я всех удивляю, только не пойму почему.

— Отчего же человечество плачет?

— Ему страшно. Ялмар сказал, что великан заблудился, как ты. Я думаю, что и ты человечество. Мне даже кажется, что ты плачешь...

Леон порывисто обнял Чистую водицу, чувствуя, что ему действительно хочется плакать.

— Ты ходишь один, ты заблудился, и я бегу за тобой, потому что хочу тебя спасти...

Леон заплакал. Чистая водица ничуть не удивилась, она гладила его по голове и успокаивала:

— Ничего, ничего, поплачь немного. Я никому не скажу. Мужчине плакать нельзя, даже если кто-нибудь умер. Если Брат орла узнает, что ты плакал, он будет над тобой смеяться.

— Да, да, конечно, это смешно. Это просто нелепо. Иди поговори с птицами. Я побуду один...

— С оленями можно? Вон Сын бежит и его подруга...

Смех Чистой водицы, хорканье оленят, крик птиц постепенно успокоили Леона. Похоже, что он смог на минуту отрешиться от всего тягостного, и ему показалось, что через этот заполярный остров проходит туго натянутая струна самой вечности. Звучит струна, и остров плывет в океане. А сам он частица этого острова. И не столько зрением воспринимал он этих оленей, эту удивительную девочку, для которой оленята как бы очеловеченные сверстники ее, а слухом, именно слухом, как звучание вечной струны.

И вдруг закричала Чайка. Господи, зачем прозвучал этот голос суетного, когда он слышал струну вечности? И ветер ударил, холодный ветер, несший промозглую сырость кочующих в море туманов. И оленята насторожились, тревожно втягивая воздух чуткими носами, и девочка с недетской серьезностью смотрела в сторону моря, подставляя лицо порывам ветра. Какое удивительное лицо! В нем, кажется, отразилось все, чем богато ее племя: бесстрашие перед стихией, умение стерпеть невзгоду, озабоченность судьбою оленьего стада, судьбою охотничьего промысла, философская уверенность, что за возможной бурей наступит пора спокойствия, пора равновесия как в природе, так и в душе.

Из-за снежных вершин гор наползали тяжелые тучи. Было что-то неумолимое в их движении, будто они, долго блуждая в просторах Ледовитого океана, упорно искали именно этот остров, который посмел жить своим особым миром. Тучи разрядились тяжелым мокрым снегом — пусть станет остров белым, как льдина.

Придерживая на голове летний малахай, Леон поворачивался то в одну, то в другую сторону, удивляясь тому, что так мгновенно сменилась погода: ведь только что было удивительно тихо вокруг. Чистая водица прильнула к нему и сказала с веселой улыбкой:

— Ты не бойся! Это просто наступает зима.

— Зима? Вот так сразу?

— Пойдем в стойбище. Гедда тебя ждет не дождется...

— Гедда? Почему ты так думаешь?

— Нагнись ко мне, — потребовала Чистая водица, дотягиваясь до уха Леона. — Когда Гедда смотрит на тебя, она вся становится только глазами...

— Странно. Очень странно...

— Пойдем домой. Ты хоть помнишь, в какой стороне стойбище?

— Вон там, — показал Леон не очень уверенно.

Чистая водица засмеялась, захлебываясь ветром.

— Эх ты! Показал в обратную сторону... Побежали, а то скоро будет пурга.

Зима действительно наступила сразу. Куда ни глянь, снега и снега, залитые лунным светом. Солнце напоминало о себе всего лишь сумрачной зарей. Леон часто смотрел туда, где находилась Большая земля, и мысленно видел город, мерцающий вечерними огнями. Поднимались в небо высокие дома, светились окна. И за одним из таких окон смутно представлялась Мария. Тепло там, светло и необычайно уютно возле нее. Словно во сне видел он, ках Мария плавно вскидывала руки, поправляла прическу. А рядом с ней Ялмар. Одна, без Ялмара, Мария для Леона уже не существовала. «Пойди ты к черту! — мысленно прогонял Леон Ялмара. — Ты слишком самоуверенный и самовлюбленный! Я не знаю, что хорошего нашла в тебе Мария». Леон изнурял себя в воображаемых наскоках на Ялмара, испытывая унижение от мысли, что выглядит жалким перед самим собою, пытался вернуться к здравому мнению о сопернике. Но это изнуряло еще больше.

А тут к тому же неотступно стояли перед Леоном глаза Марии — и добрые, и строгие, и участливые, и упрекающие. Так чего же в них больше? Однако Леон боялся увидеть в глазах Марии то, что было в них меньше всего заметно, — глубоко запрятанную досаду: видимо, он с его странным душевным состоянием все больше становился ей в тягость. «Все это блажь, блажь!» — с отчаянием прогонял теперь Леон навязчивые мысли о Марии и, однако, все исступленнее обдумывал планы немедленного бегства с острова, чтобы еще хоть раз увидеть ее.

Кто знает, возможно, Леон просто заболел детской болезнью первой влюбленности, этакой корью, которая рано или поздно должна была отступить. Возможно и так, потому что постепенно рядом с воображаемой Марией незаметно стала вырастать Гедда.

Однажды, когда Леон остался один на один с Геддой у костра в чуме Брата оленя, ему нестерпимо захотелось прикоснуться к ее руке. И он прикоснулся. Гедда отдернула руку. Минуту она разглядывала Леона почти враждебно. Но было в ее взгляде и что-то другое, будто она умоляла его о чем-то.

— Ты шаманка, — очень серьезно сказал Леон.

Гедда вскинула немигающие глаза на Леона, потом перевела взгляд на костер, потерянно усмехаясь.

— Скажи уж лучше: ведьма.

— Может, и ведьма. Но я понял... в тебе мое спасение.

Гедда вновь с изумлением посмотрела на Леона. Наконец спросила:

— Спасение, говоришь? — И тут же мрачно добавила: — А в тебе... моя беда.

— Беда? Впрочем, ты права. Ты лучше беги от меня, — угрюмо сказал Леон, невольно рисуя в воображении то заветное окно, за которым Мария плавно вскидывала руки, поправляя прическу.