— Только не ты. Ты никогда не плачешь… Не плакал, когда был совсем маленьким, даже когда вывихнул руку, и то не ревел, я ни разу не видела, чтобы ты пролил хоть одну слезинку…

— Все равно, кончай.

Он не осмелился взять ее за руку из-за трубок.

— Франк…

— Я здесь, бабуля…

— Мне больно.

— Так и должно быть, это пройдет, ты лучше поспи.

— Мне очень больно.

— Я скажу сестре перед уходом, попрошу, чтобы тебе помогли…

— Ты уже уезжаешь?

— Что ты, и не думаю.

— Поговори со мной. Расскажи о себе…

— Сейчас, только свет погашу… Слепит глаза…

Франк опустил штору, и выходившая на восток комната внезапно погрузилась в мягкий полумрак. Он передвинул кресло поближе к здоровой руке Полетты и взял ее руку в свои.

Сначала Франк с трудом подбирал слова, он никогда не умел поддержать разговор, а уж тем более рассказать о себе. Начал с пустяков — сообщил, какая в Париже погода и что над городом висит смог, и перешел на цвет своего «Судзуки», потом на меню своего ресторана и продолжал все в том же духе.

День клонился к вечеру, лицо бабушки стало почти умиротворенным, и Франк решился на более откровенные признания. Он рассказал ей, из-за чего расстался с подружкой, и сообщил имя своей новой пассии, похвалился профессиональными успехами и пожаловался на усталость… Потом стал изображать своего нового соседа, и бабушка тихонько засмеялась.

— Ты преувеличиваешь…

— Клянусь, что нет! Сама увидишь, когда приедешь к нам в гости…

— Но я совсем не хочу ехать в Париж…