— Что да, то да! Давай чокнемся! За то, что ты в кои-то веки не говоришь глупостей…

— Ты никогда меня не навещаешь…

— Да ну? А что я, по-твоему, здесь делаю?

— Последнее слово всегда должно оставаться за тобой, да? Ты копия отец…

Камилла напряглась.

— Ну да, конечно! Не любишь, когда я говорю о нем, верно? — торжествующе воскликнула Фок-старшая.

— Прошу тебя, мама… Не продолжай…

— Я говорю о чем хочу. Не будешь доедать?

— Нет.

Мать неодобрительно покачала головой.

— Посмотри на себя… Похожа на скелет… Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь на тебя польстился…

— Мама…

— Что «мама»? Конечно, я беспокоюсь о тебе, детей рожают не для того, чтобы смотреть, как они гибнут!

— А ты, мама, зачем меня родила?

Не успев договорить фразу до конца, Камилла поняла, что зашла слишком далеко и сейчас получит по полной программе — мать разыграет «сцену № 8». Этот номер не предполагал импровизаций, он был давно отрепетирован и исполнялся многократно: эмоциональный шантаж, крокодиловы слезы и угроза покончить с собой. Порядок произвольный.

Мать плакала, укоряла дочь за то, что та ее бросила, как сделал пятнадцатью годами раньше ее отец, называла бессердечной, восклицая, что жить ей незачем.

— Скажи мне, зачем, ну зачем я живу?

Камилла свертывала себе сигарету.

— Ты меня слышала?