Аплодисменты.
– Класс!
– Я чуть не закричал, когда ты начал рычать между строчками, – рассмеялся Гумбольт. – Это было страшно!
– Ха-ха-ха, молодец, это был настоящий гром, который сотряс эти потолки! – поднял вверх руки мой товарищ.
– Отлично! – крикнул психолог.
Его руки соскользнули с перил, он завалился в сторону и как стойкий оловянный солдатик перевалился через них, упав с высоты в пять метров рядом с нами. Неприятный звук падения. Страх резко отрезвляет.
– Чёрт!
Все кинулись к нему. Обступили. А он дышал и смеялся.
– Ха-ха… По-моему, я сломал себе руку… Ха-ха…
– Ох, блин… – провёл руками по лицу мой товарищ. – Ну ты и напугал. Так, ему больше не наливать! Фиолет, Борис, несите его на квартиру. Сможете?
– Да, конечно.
– Отлично, – мой товарищ отошел от психолога и посмотрел на меня, пожав плечами:
– Вроде живой.
Она пришла на площадь, гонимая каким-то непонятным зовом, желанием. Наверное, Она была здесь из-за своих друзей. Это звучало правильно.
Вид площади захватывал дух. Сколько собралось здесь тысяч? Всё это напоминало море в грозу, бушует, шумит, сотрясает берег своими волнами. В центре площади над всеми на толстом гранитном столпе высился ангел, держащий в руках крест. С грустью смотрел он на палаточный лагерь, разбитый под ним. Границей толпы стало здание дворца, военного штаба и неприветливые щиты жандармов, окруживших район. Скоро что-то должно произойти – даже дождь перестал лить, давая возможность разжечь большие костры. Их черный дым зловеще выделялся на фоне ночного неба, полностью покрытого тучами. Все ждали.
– Я был изгоем. До 18 лет одинок. Никакой близости, и это на фоне любовных успехов сверстников. Одиночество убивает. Если бы так дальше пошло, я бы стал геем, наверное.
– Фу, блин, зачем мне вот это знать? – скрипучим голосом завопил Фиолет.
– А что такого? Для кого-то это и есть счастье. – серьезно ответил мой товарищ. – Я хотел быть близок хоть с кем-то. Я хотел любви, потому что весь мир только о ней и говорит. На что мы пойдем ради собственного счастья? Разве будем идти не до конца?