Опять ударил колокол, послышался шум.

— Что еще? — спросил комендант.

— Пришли горожане, привели детей, просят пустить войско, чтоб было кому защитить их от лютых казаков.

— Пся крев! — вскричал комендант.

За стенами возникла истеричная пальба. Жолнеры били прикладами ружей в ворота — казачье войско было близко.

— Открыть ворота! — приказал комендант.

Отряд влетел, как ядро. Ядро брызнуло огнем. Это были переодетые казаки.

4

Едва стихла пальба, Степанида вышла на улицу.

Пылал замок, языки огня доставали само небо, но зевак не было. Некому было смотреть. Город живых превратился в город мертвых: трупы на земле, в дверях, на воротах…

Степанида шла все скорее и скорее и пришла на площадь перед костелом. И увидела здесь груды тел. Не все в этой груде были мертвы. Она оборвала кусок подола и перевязала разбитую голову девочке, потом перевязала грудь старику… Скоро руки у нее стали липкими от крови, а из одежды осталась исподняя рубаха.

Она вспомнила наконец, что есть отец Феодул.

— Он поможет! Он вам поможет, — сказала, всхлипывая, Степанида. И побежала к церкви.

Она уже издали услышала вопли, визг, рев.

На паперти, размахивая дубиной, метался сапожник, а за ним толпа таких же, как он, перемазанных чужой кровью.

В дверях церкви с крестом над головою, один против толпы, стоял отец Феодул. Ряса клочьями висела с его плеч, его толкали, но он стоял.

— Пустите меня! Пустите! — закричала Степанида, распихивая мужиков, орущих злое на отца Феодула.

— Пустите ее! — сказал кто-то. — Она попу глаза-то быстро выцарапает. Ишь, заступник выискался.

Она вскарабкалась на паперть, отодвинула рукой горбуна-сапожника, встала перед отцом Феодулом, поглядела в мертвое, в белое лицо его, повернулась к людям, пришедшим убить людей, протянула к ним руки и сама услышала себя. Словно из-под земли сама себя услышала. Гробовой этот голос травинкой пробился из-под каменной плиты и, набирая звонкой силы, режущей душу, полетел к небу, и не было ему уже никакой помехи, и преград не было, и никакого края не знал он.

— Боже мой! Боже мой! — пела Степанида. — Стыжусь и боюсь поднять лицо мое к тебе! Боже мой. Господи! Беззакония наши стали выше головы, и вина наша возросла до небес! Боже мой! Неужели и на этот раз ты простишь нам дела наши!