Едем обратно. Вышли на Зексишештрассе, 61*. Осмотрелись. Не так много разрушено. Виттельбахерштрассе, 5*. Дом рядом снесен. Крыша вверху разрушена. Насмотрелись. К отелю «Маджестик»*. Разрушен. Только часть осталась, где были мои комнаты. Остаток сада. Садовый вход к моим апартаментам теперь вход в некую «Ред Милл». Что-то усталое, вроде кафе, на стенах рисунки из 1920-х, черные, с позолотой, лесбиянки, кавалеры в накидках и фраках, садистки в высоких сапогах с хлыстами — но внутри затхлость клуба для игры в бридж, от 10 до 12 персон, играют в карты, буржуазно, с безысходностью стареющих провожатых воскресного времени. Вот что-то такое, где были мои апартаменты.
Обратно пешком с П. Было неплохо увидеть это еще раз. Этим завершается некий цикл.
Сегодня с П. гулял по улицам. Покупали вещи, заходили в аптеку и т. п. Беззаботность, сияющая. В аэропорт. Она летела в Париж. Забыл, она хотела попробовать тартар с пивом.
У Лотты Пройс. Несколько мучительный час. Она больше не пыталась поцеловать меня. Хорошо бы уже никогда больше не встречаться.
Немецкая народная мудрость: кто все еще не умер, сам виноват, бомб упало больше чем достаточно.
Когда при денежной реформе каждый начинал с так называемыми двадцатью марками на голову — им название «грушевые гроши».
Позавчера Ландсхофф и др. Витч* пополудни, вечером Цандер с женой, Деш, Мундт с женщинами; ужинали на площади перед «Кружкой», потом подошел Хайнц, с Цандером и его женой оставались дольше. Они стали графологами. Первая жена, Эдда, умерла в 1945 году от рака. Я так часто наблюдал, что для безропотного буржуазного поведения мертвые — это уже что-то больше неизменяющееся, подспудное и непроявляющееся, которое, собственно, снова заставляет стремиться к тому, что потеряно, но только без изменения.
Вчера обедал с Цандером. Есть что-то напыщенное в этой безропотной, но не желающей признать себя таковой жизни.
В половине пятого Деш. В открытой машине по Мюнхену, потом Нимфенбург, где находится издательство. Там Пливье, Кестнер, Х. В. Рихтер, Кадес, Кирс и др. Просидели пару часов. Замечательно, какая реакция у них была на дозу свежего воздуха, — все чересчур серьезны и в то же время несколько безнадежны или разочарованы.
Вечером с Беатой ф. Моло и Сибиллой Шмитц; лесбиянки, скучные с первого же часа, буржуазные-небуржуазные. Хорошо поужинали в «Вальтершпиле». Раки, оленина. Пили «Шамбертин-Музиньи» 1937 года, большая бутылка. Потом Курт фон Моло. Еще «У Хайнца»*. Берлинские истории. Анекдоты. Снова в заключение: нечто законченное, уже не развивающееся, обозрение жизни, которая так и дальше должна продолжаться, но в которой уже заглох внутренний мотор; крылья еще трепещут, гонят ветер, но полета уже не получается. Удовлетворенная, напряженная, наполненная внешним, но внутри страх, со стремлением удержать неудержимое, тихая смерть души, покорность, которая была в начале всего.