— В «Шехерезаде», но я же… — она запнулась. — Почему ты не писал?

— Не мог.

— Ты лжешь!

— Пусть так. Не хотел. Не знал, вернусь ли обратно.

— Опять лжешь. Не в этом дело.

— Только в этом. Я мог вернуться, мог и не вернуться. Неужели ты не понимаешь?

— Нет, зато понимаю другое: ты уже две недели в Париже и ничего не сделал, чтобы найти меня…

— Жоан, — спокойно сказал Равик. — Ведь не в Париже твои плечи покрылись загаром.

Кельнер, словно почуяв неладное, осторожно приблизился к их столику. Он все еще не мог прийти в себя после только что разыгравшейся сцены. Как бы невзначай, вместе с тарелкой он убрал со стола, покрытого скатертью в красно-белую клетку, ножи и вилки. Равик заметил это.

— Не беспокойтесь, все в порядке, — сказал он кельнеру.

— Что в порядке? — спросила Жоан.

— Да ничего. Тут только что случилась история. Разыгрался скандал. Ранили женщину. Но на этот раз я не стал вмешиваться.

— Не стал вмешиваться?

Она вдруг все поняла и изменилась в лице.

— Зачем ты здесь? Тебя опять арестуют. Я все знаю. Теперь тебе дадут полгода тюрьмы. Ты должен уехать! Я не знала, что ты в Париже. Думала, ты никогда больше не вернешься.

Равик молчал.

— Никогда больше не вернешься, — повторила она.

Равик посмотрел на нее.

— Жоан…

— Нет! Это все неправда! Все ложь! Ложь!