В детстве я боялся этой ванной комнаты. Бачок, вероятно еще пятидесятых годов, с черным шаром на торчащем вбок металлическом рычаге, то и дело заедал после спуска и потом долго еще шумел. Этот шум из темноты, с этажа, где никто не живет и никого нет, с его чистым синим ковровым покрытием, с гардеробом, где были аккуратно развешаны мужские и женские пальто, со шляпной полкой, где лежали бабушкины и дедушкины головные уборы, и полкой для обуви, где стояли их ботинки, которые, как и вообще все вещи, в моей детской фантазии превращались в живых существ, а разинутый зев лестницы, ведущей наверх, наводил на меня такой страх, что мне только с великим трудом удавалось пересилить себя, чтобы войти в ванную. Я знал, что там никто не прячется, знал, что шум воды – это просто шум, пальто – просто пальто, ботинки – просто ботинки, а лестница – просто лестница, но, вероятно, это как раз и добавляло жути, потому что я не хотел оставаться наедине с этими вещами, я боялся, и мертвизна неживых вещей еще усиливала мой страх. Что-то от тогдашнего мировосприятия сохранилось во мне до сих пор. Сиденье унитаза походило на живое существо, как и раковина, и ванна, и мусорный мешок – черное прожорливое брюхо, развалившееся на полу.

Именно сегодня во мне снова пробудилось это неприятное ощущение, оттого, что тут упал дедушка, и оттого, что накануне в гостиной умер папа, – словно мертвизна неживых предметов соединилась с человеческой мертвизной – дедушки и папы.

Как от этого избавиться?

Да просто мыть, и все. Тереть и драить, отмывать и отскабливать. Смотреть, как плитка за плиткой очищаются и начинают блестеть. Думать о том, что все, что было разрушено, восстановится. Все! Все! И что я никогда, ни при каких обстоятельствах не дойду до такого, как отец.

Вымыв стены и пол, я вылил ведро в унитаз и спустил воду, снял желтые перчатки и повесил их на край пустого красного ведра, думая о том, что надо не забыть срочно купить туалетный ершик. Может, он есть в другом туалете? Я открыл вторую дверь. Так и есть, вот стоит. Придется воспользоваться им, в каком бы он ни был состоянии, а в понедельник купить новый. Направившись к лестнице, я остановился на полпути. Бабушкина дверь была приоткрыта, и я почему-то подошел к ней, отворил и заглянул внутрь.

О господи!

На ее кровати лежал голый матрас без простыни. Она спала на этой грубой подстилке, покрытой пятнами мочи. Рядом с кроватью стояло туалетное кресло, под ним – горшок. Повсюду валялись разбросанные вещи. На окне – засохшие растения. В носу защипало от аммиачного запаха.