Она осталась стоять. Я помахал ей, она помахала мне и ушла в дом.

– Она и сегодня хотела продолжить? – спросил я.

Ингве кивнул:

– Придется выполнить обещание. Не задерживаться надолго. Хотя я бы и не прочь зайти потом где-нибудь в кафе. Или заглянуть в магазин пластинок.

Указательным пальцем левой руки он включил поворотник, одновременно нажав на газ и посмотрев направо. Путь был свободен.

– Ты как – в форме? – спросил я.

– Я вполне, – сказал Ингве. – А ты?

– Не очень, – сказал я. – Вообще-то еще не проспался после вчерашнего.

Он на мгновение взглянул в мою сторону.

– Да уж, заметно, – произнес он.

– Нехорошо вчера получилось, – сказал я.

Он улыбнулся, сбавил скорость, остановился вплотную у белой полосы. Через переход проходил пожилой седовласый мужчина, носатый и сухопарый. Уголки темно-красных губ опущены книзу. Сначала он посмотрел на склон справа от меня, затем на выстроившиеся в ряд магазинчики по другую сторону дороги, затем опустил взгляд себе под ноги, вероятно, чтобы вовремя заметить кромку тротуара. Все это он проделал так, как будто вокруг никого не было, как будто он не привык обращать внимание на то, как на него смотрят другие. Так изображал людей Джотто. У него они, кажется, тоже никогда не отдают себе отчета, что на них кто-то смотрит. Только он умел так передать ауру незащищенности, которая их окружала. Вероятно, это была особенность эпохи, потому что у следующего поколения итальянских художников – поколения великих – на картинах всегда присутствует осознание постороннего взгляда. Это делает их творения не такими наивными, но и не такими проникновенными.

На другой стороне к переходу уже спешила рыжеволосая женщина с коляской. На светофоре для пешеходов свет как раз сменился на красный, но она взглянула на автомобильный, где по-прежнему горела красная лампочка, и, решив, что успеет, бросилась рысцой перебегать перед нами дорогу. Ее ребенок, по виду годовалый, с толстыми щеками и маленьким ротиком, сидел выпрямившись в коляске и глядел вокруг с некоторым недоумением.

Ингве отпустил сцепление и, осторожно нажав на газ, выехал на перекресток.

– Уже две минуты десятого, – сказал я.

– Знаю, – сказал он. – Но это ничего, если мы быстро найдем, где припарковаться.

Когда мы выехали на мост, я взглянул на небо над морем. Оно было в облаках, местами таких тонких, что сквозь них проглядывала синева, как сквозь натянутую полупрозрачную пленку, а местами тяжелее и темнее, серыми клочьями, чьи края клубились по белому, точно струи дыма. Там, где стояло солнце, облака казались желтоватыми. Но не яркими, точно свет за ними был приглушен и шел отовсюду. Был один из тех дней, когда ничто не отбрасывает тени, держа все в себе.