«Кажется, мы толчем воду, — писал он Елизавете Кондратьевне. — Доверие мое к тому, что ты можешь не поддаваться соблазну, — не воротится. Держать тебя взаперти в деревне я не могу и не хочу, и следить и присматривать за тобою мне просто противно. Ввиду этого жить с тобою вместе я не буду больше никогда. Я предлагал тебе развестись для того, чтобы предоставить тебе свободу располагать собою, как тебе хочется… Конечно, тебе пришлось бы исполнить некоторые неприятные формальности, но зато ты могла бы быть вполне свободной и при этом пользоваться по смерть моею помощью. Впрочем, и теперь я буду посылать тебе деньги. А относительно свободы твоей, предлагаю пользоваться ею, лишь не нанося позора имени моему, которое ты носишь… Покончим со всеми ссорами нашего совместного жития бесповоротно и больше не сойдемся…»

В дальнейшем Василий Васильевич ограничивался денежными переводами, отсылая их в Мюнхен, куда Елизавета Кондратьевна переехала из Мезон-Лаффитта.

За два года пребывания в Америке с выставкой картин, передвигавшейся из города в город, Верещагин неоднократно выезжал в Париж, чтобы решить окончательно вопрос о выборе дальнейшего места жительства. Хотелось под старость — а она постепенно надвигалась — обзавестись семьей. С Лидией Васильевной Андреевской он вступил в брак. Не дожидаясь официального развода Верещагина с Елизаветой Кондратьевной и не считая нужным венчаться, Лидия Васильевна, полюбившая Верещагина, стала его женой. В скором времени у них родилась девочка.

— Ну, для начала пусть дочь. За сыновьями дело не станет, — шутливо говорил Верещагин, радуясь появлению первого ребенка.

Лидию Васильевну он поселил в Мезон-Лаффитте, нанял для нее прислугу, а для ребенка — няню-кормилицу, сам же снова стал собираться в Америку. Ехать надо было неотложно. Третьяков и Терещенко письмами напоминали ему, что пора вернуть из Америки принадлежащие им картины. Это были произведения из туркестанского и балканского циклов. В то же время в Нью-Йорке ждали, когда откроется распродажа некоторых его картин. Разумеется, Верещагин не желал продавать картины за границей, «с молотка», но это было неизбежно, так как на родине все возможности к распродаже картин были им исчерпаны. Третьяков уже приобрел лучшие верещагинские полотна, Терещенко тоже купил несколько картин и свыше сотни этюдов и рисунков. У художника оставались непроданными главным образом картины палестинской серии, имевшие шумный успех на выставках в Европе и Америке, но в России принятые равнодушно.

Перед очередной поездкой в Нью-Йорк Верещагин повидался в Париже с Константином Егоровичем Маковским. Он пришел в мастерскую Маковского, находившуюся неподалеку от Мезон-Лаффитта. Надо сказать, что Верещагин когда-то с уважением относился к Маковскому за его разрыв с Академией, за принадлежность к «передвижникам». Но как только Маковский стал угождать своими работами аристократическим кругам, Верещагин охладел к нему и всегда стороной обходил его дом и мастерскую. Впрочем, Верещагин, то путешествуя по дальним странам, то замкнуто работая в Мезон-Лаффитте, не был в близких отношениях и с другими художниками, проживавшими в разное время в Париже. К одним он испытывал полное равнодушие, других — таких, как Репин, Суриков, пейзажисты Левитан и Шишкин, — высоко ценил, хотя и не был к ним близок. Что касается Константина Маковского, то в оценке его творчества Верещагин вполне разделял взгляды и суждения Стасова, выступавшего прямо и резко против «пустых, ничтожных и лжеблестящих» картин Маковского, где тот изображал парадные боярские свадьбы, смотрины царских невест, фальшивых русалок. Все это нравилось издателю Суворину, изливавшему свои симпатии Маковскому, и все это Стасов без обиняков называл «праздным баловством в искусстве».