— Так вот, Константин Егорович, чтобы не тратить время на лишние разговоры… Я предлагаю вам приобрести все это мое хозяйство, — сказал Верещагин.

— Что ж, предложеньице недурное, — ответил Маковский и повторил сказанное: — Что ж, предложеньице не дурное!.. — Затем он вышел на кухню и крикнул:

— Алексеич! У меня гость хороший, а ну-ка, поставь самоварчик!

— А вы что, думаете, от чаю размякну и покладистей стану при продаже своего имения? — в шутливом тоне спросил Верещагин вернувшегося с кухни хозяина.

— Была бы охота продать, а ценой сойдемся, Василий Васильевич. Сойдемся! Тем более что я в Россию пока не собираюсь. Я полюбил Париж. Об этом городе Петр Великий говаривал: что хотя Париж и воняет, но добро в нем перенимать художества и науки!..

— Знаю, знаю вашу привязанность к Парижу. Можете мне не ссылаться на Петра. Живите себе на здоровье здесь. Но вы, Константин Егорович, москвич, скажите-ка мне, в каком бы удобном месте около Москвы мне дачу и мастерскую соорудить взамен этой, парижской?

— Около Москвы немало есть хороших мест, — сказал Маковский. — Поселяйтесь поближе к Серебряному Бору. Прекрасно!..

Во время разговора слуга Маковского, отставной николаевский солдат Алексеич, принес с кухни шипящий, начищенный до блеска медный самовар и водрузил на широкий поднос посреди круглого стола.

— А теперь сбегай в погреб и принеси что-нибудь выпить, — распорядился хозяин.

— Для меня, Константин Егорович, и чаю достаточно, я не любитель хмельных напитков. Разве как предварительный магарыч с покупателя?..

За стаканом чаю Верещагин еще раз сказал Маковскому, что он пока договаривается о продаже своей дачи именно предварительно, а окончательно продаст тогда, когда купит под Москвой участок земли и приступит к постройке дачи. Во всяком случае, не очень скоро.

— Что ж, время терпит, — согласился Маковский. После чаепития и разговоров о том о сем Верещагин пожелал видеть картины Маковского.

— Из ваших ранних вещей, — сказал он, осматривая картины и этюды Маковского, — я хорошо помню портрет Муравьева-Амурского. Правда, во всей парадной форме граф, надо полагать, никогда не стоял на корме корабля на фоне канатной оснастки, но это не суть важно. Портрет хорошо запомнился. Поза смелая, не избитая, удачно поставленная. Но ваших «русалок», увидев в петербургском Эрмитаже, я возненавидел! Зачем, для кого эти голые смазливые француженки? Вы не сердитесь, Константин Егорович, не буду в обиде и я, если и вы мне правду в глаза резанете. Ведь этого нам не хватает.

— Ну, Василий Васильевич, не будьте столь беспощадны! На всякую рыбу бывает едок, и на моих «Русалок» нашелся любитель, да не кто-нибудь, а императорский Эрмитаж! — возразил Маковский.