— Утешайтесь на здоровье! Только еще скажу — голые женские туши Буше писал лучше вашего.

— Ну и гость! Ну и судья!.. Алексеич! — крикнул Маковский не то шутя, не то всерьез. — Запри там дверь покрепче и никого не пускай, а то неудобно мне при свидетелях сносить верещагинскую экзекуцию.

— Если обижаетесь, я буду смотреть молча.

— Нет, Василий Васильевич, обиду я запрячу, а вас послушаю: соглашусь с вами или нет — это уж мое дело.

— Совершенно верно: у каждого художника свой почерк, свое лицо.

Верещагин стал молча, внимательно рассматривать картины исторического жанра. Под самым потолком висели в комнате Маковского «Убиение детей Бориса Годунова», этюд боярской свадьбы, «Выбор невесты царем Алексеем Михайловичем», «Смерть Ивана Грозного». На все эти картины Верещагин смотрел равнодушно.

— Как видите, сюжеты исторические, патриотические, — проговорил Маковский. — Не одними рыжими русалками я увлекаюсь. Так ведь? Как вы находите меня в этом историческом жанре?.. Да вы и тут из-под нахмуренных бровей смотрите…

— На вкус и цвет товарища нет. Давно и умно сказано, — проговорил Верещагин. — Патриотизм у вас, Константин Егорович, не народный, а боярский, что ли…

Верещагин пошел дальше по кругу комнаты и, не обращаясь к Маковскому, а будто бы сам с собой разговаривая, делал лаконичные замечания:

— «Катанье на салазках». Хороши карапузы вот эти, хороши… не выдуманные, но вроде бы продолжение перовской «Тройки». Помните?

Маковский молчал. Верещагин, медленно ступая по мягким половикам, не спускал глаз с картин, продолжая давать свои меткие и резкие оценки:

— «Наседка с цыплятами». Превосходна, но она не самостоятельная; как деталь к жанровой картине она оживет в глазах зрителя, будет весьма уместна. «Похороны ребенка в деревне». Трогательно! Тоже — «Странник с кухаркой», — сразу видно, не для Эрмитажа писано. Мне это любо!.. Ого! Мужики в поле-«Обед во время жатвы». Это, батенька, замечательно! Жизнь! Каков этот мужик у телеги, какие у него могучие, загорелые руки… Таган с котелком над еле тлеющим костром… По-нашему, по-череповецкому, такой костер называется «пожог». И свет хорош — такой яркий, деревенский, располагающий к труду и отдыху одновременно. Почему бы им, этим мужикам и бабам, после обеда не отдохнуть в тени под телегами! Нет, некогда отдыхать! «Такой день полтины стоит», — скажет вот этот дядя в лаптях и синих полосатых портках. Добер мужик!.. А как они усердно едят свою незамысловатую горячую пищу, которой и название очень простое — похлебка… Смотрите-ка, на этих приподнятых оглоблях сохнут какие-то бахилы, вроде старых валенок. Это тоже надо уметь видеть. Хороша картина, в ней чувствуется ваше былое увлечение «передвижничеством». Жалко, что оно было кратковременным. А это что — «Алексеич»? Тот самый, который сейчас самоваром угощал? Ай, какой хитрец, симпатяга, любитель крепкого чайку! Прекрасный этюд! А это — супруга ваша и две дочурки? Ну, уж и постарались вы тут: императрица с наследницами — да и только! Шик-блеск! За это не осуждаю, не браню. Семья… Понимаю… Как же ее иначе изобразишь! Так, так…