Она подвела черту. Следующая заметка начиналась:
«Думать постоянно и напряженно о каком-нибудь одном предмете – чудесное упражнение для ума. Оно помогает заглянуть в таинственную сущность вещей, которая спрятана под их внешним обликом. Вероятно, если думать достаточно долго и по-настоящему сфокусировать внимание, то сможешь совершить прорыв к истине и объяснению тайны. Например, когда я думаю о своей руке…»
Получилась необычайно длинная запись. Убористым и аккуратным почерком мисс Триплау она заняла более двух страниц в тетради.
«А с недавних пор я стала молиться, как делала в детстве. Отче наш
Следующие три записи попали в тетрадь скорее по ошибке. Их место было не в секретном дневнике, глубоко личном, а в другом блокноте, куда заносились мелкие заготовки, которые могли пригодиться для будущих романов. Это не значило, разумеется, что дневниковые записи порой не служили тем же целям, и целые фрагменты не становились потом кусками прозы, но все-таки изначально их главный смысл состоял в ином.
«Мужчина в брюках для верховой езды, при ходьбе издает негромкие скрипучие звуки, когда один кусок кожи трется о другой. И это напоминает крики, которые в полете издают лебеди, размахивая своими огромными белыми крылами».
Затем следовали две строчки комичного диалога.
«Я: У меня от „Падения дома Ашеров“[38] кровь стынет в жилах.
Француз: Да, да, кушать скорее, пока все не остыло».
В третьей записи тонко подмечалось, что «мох на камнях после ливня в душный день выглядит как губка, которую использовали, принимая горячий душ».
Затем она добавила приложение к записи о молитве:
«Вне всякого сомнения, сама процедура молитвы – коленопреклоненная поза, лицо, закрытое ладонями, слова, произносимые громко и отчетливо, адресованные в пустоту, – помогает нам уже своим несходством с остальными действиями, которые мы предпринимаем в повседневной жизни, настроиться на религиозный лад…»
Вечером мисс Триплау долго сидела перед открытой тетрадью, но ничего не записывая. Она лишь хмурилась и покусывала кончик авторучки. После долгой паузы записала еще одну свою мысль о том, что «святой Августин, святой Франциск и Игнатий Лойола вели беспутный образ жизни, пока не обратились к Богу». Затем открыла другой, не секретный блокнот и продолжила: «X и Y дружат с детства. X смел, Y – робок. Y восхищается X. Пока X на войне, Y женится на девушке, которая выходит на него замуж больше из сострадания (Y ранен), чем по любви. У них появляется ребенок. X возвращается и влюбляется в жену Y. Назовем ее А. Вспыхивает бурный роман, сопровождаемый душевными муками. С ее стороны, потому что она изменяет Y, которого все же любит и уважает, не решаясь открыться ему из страха потерять права на ребенка. Смятение X вызвано тем, что он чувствует необходимость изменить подобный образ жизни и посвятить себя служению Богу. Может, он даже хочет принять сан. Однажды ночью они решают, что настало время расстаться; продолжать такие отношения они больше не могут: она из-за обмана, он – из-за мистицизма и прочего. Эта трогательная сцена тянется всю ночь; они проводят ее непорочно. К несчастью, Y каким-то образом узнает (заболевает ребенок или что-то в этом роде), что А вовсе не уехала ночевать к матери, как сказала ему, и находится в другом месте. Рано утром Y приходит домой к X, чтобы попросить помочь в поисках А. Видит пальто и шляпу А на диване в гостиной. Все понимает. В ярости он нападает на X, тот, обороняясь, убивает его. Вопрос, однако, заключается в том, не слишком ли патетический это конец? Не слишком ли надуманный? Мне начинает казаться, что сейчас, в двадцатом веке, писатель не может позволить себе роскошь таких драматических эпизодов. Не должно ли все закончиться более плоско, если можно так выразиться? Более приземленно, более реалистично? Я чувствую, что, придумывая такой конец, пользуюсь преимуществами, которые имею над читателем. Необходимо найти иное решение. Но какое? Не могу же я просто дать им разойтись и продолжать жить как ни чем не бывало. Ей в роли добродетельной матери семейства, а ему в сане священника. Вот была бы по-настоящему ужасная концовка! Мне следует хорошенько обдумать ее».