— «И за грехи наши были изгнаны мы из страны нашей…»[396]

И продолжил на идише:

— Когда душа чиста, она не видит изъяна в приземленности, в материальности. На высоких уровнях земля и небо — это одно и то же. Для настоящего праведника камень так же хорош, как и святая книга. Нет разницы между плодом и благословением на плод. Если Господь — во всяком месте, то и всякое место — Господь. Праотцу Аврааму не надо было карабкаться на небо. Для него небо было на земле. Он даже угощал едой ангелов, ибо все духовно: шатер, солнце, бык, пыль на ногах.

«И явился Господь Аврааму в дубраве Мамре»,[397] — снова на иврите процитировал ребе и снова перешел на простой еврейский язык:

— В деревьях Господь, да будет благословенно Имя Его, показался Аврааму. Но все это — покуда человек непорочен. Однако как только начинается падение уровня, начинает казаться, что земля — это материальность. Нечестивец во всем видит грубость, греховность, нечестивость, потому что видит себя самого.

«И за грехи наши», — продолжил ребе на иврите и тут же перевел эти слова на идиш и истолковал их:

— За грехи наши были мы изгнаны из нашей земли…

И снова по-древнееврейски:

— «И удалены были мы из страны нашей…»[398] — И снова перевод с толкованием: — «И не можем мы исполнять свои обязанности…»[399] И потому не может человек исполнить свой долг. Даже если он не хочет исполнить свой долг. Потому что все кажется ему мелким, убогим, темным. А ему бы хотелось летать в небе. Но каково же лекарство?

«В доме, который Ты избрал…» Человек должен понять, что Господь, да будет благословенно Имя Его, выбрал для него эту страну…

«В доме великом и святом, который назван Именем Твоим…» Земля эта — комната в большом доме, во дворце Всевышнего… То, что Владыка мира может сделать наверху, Он может сделать и внизу.

«Из-за руки, обрушившейся на Храм Твой…» Рука Его способна дотянуться от престола Его до Нью-Йорка… или даже до могилы… Таково толкование: «Жаждет Тебя душа моя, стремится к Тебе плоть моя…»[400] Иногда кажется, что душа тянется к небу, но нет, это стремится плоть моя. Жажда, стремление берется от тела, от материальности…

Вдруг ребе замолчал. Он положил голову на спинку своего стула. Глаза Бориса Маковера наполнились слезами. Сквозь слезы все выглядело затуманенным, расплывающимся, неясным: свечи в подсвечниках, посуда на столе, лицо Фриды Тамар. Двойреле поднялась и пошла на кухню. Борис Маковер вытер лицо платком. Он распознал по виду Фриды Гамар, что она понимает слова ребе. Глаза ее расширились, а щеки разрумянились, как у девушки на выданье…