На следующий вечер Новолетия Борис Маковер снова сидел за столом в доме ребе и ребе снова говорил слова Горы. Отчетливо ощущалось, что с каждым часом, с каждой минутой силы оставляют ребе. Голос его слабел. Ему, видимо, становилось все труднее глотать. Обычно ребе сам вел утреннюю молитву, но теперь у него не было сил стоять перед амвоном. Ему пришлось подставить стул. Голос его был таким тихим, что даже те, кто стоял рядом с ним, едва могли его расслышать. Казалось, ребе уже пребывает в ином мире и то, что все-таки слышно, — это не голос, а эхо. Борис Маковер помогал ребе выводить праздничные мелодии и даже переворачивал за него страницы молитвенника…

Борис Маковер стоял рядом с ребе, и перед его глазами проплывала вся его жизнь: то время, когда он был еще маленьким мальчиком и учился в хедере, его детские игры, субботы, праздники. Он вспоминал, как его экзаменовали на знание недельных разделов Торы и как отмечали его бар мицву…[401] К четырнадцати годам он отправился в Гер учиться в ешиве. Там он встретил Шлоймеле, нынешнего доктора Соломона Марголина. Они вместе ходили есть в дома местных жителей, вместе ночевали в синагоге…[402] Потом Шлоймеле стал приносить всякие светские книжки, газеты, и оба они испортились. Шлоймеле уехал в Берлин учиться, а он, Борух, стал торговцем, женился на девушке из богатой семьи. Потом болезнь жены, ее смерть, годы, проведенные в Берлине, а затем — приход Гитлера к власти, бегство во Францию, в Марокко, добывание визы, переезд на Кубу, а позже — в США. Ну и все эти неприятности с Анной, с ее браками… С минуту Борису Маковеру казалось, что все это произошло лишь вчера. Потом он осознал — все это страшно далеко, как будто ему не слегка за шестьдесят, а он уже глубокий старик, второй Мафусаил. В годы, проведенные в Берлине, он забыл Бога. Он соблюдал законы еврейства, но толком не задумывался о подобных вещах. Он целиком погрузился в торговые дела, во всякие энциклопедии и тому подобные книги, которыми его снабжал доктор Гальперин. Он стал меценатом, общинным деятелем, скупщиком антиквариата, искателем почета. Ему пришлось переехать в Нью-Йорк и пройти все то, что он прошел, чтобы снова приблизиться к еврейству, к цадику. Именно здесь Господь даровал ему подходящую пару, а может быть, и сына… Но кто знает, не слишком ли это поздно? У него самого тоже нет уже прежних сил. Ему становится все труднее держаться на ногах…

Борис Маковер читал молитвы, пел и удивлялся: почему у этих слов такой вкус? Ведь молитвы — всего лишь проявление этого света, материального мира. Но они пьянят больше, чем вино, они слаще марципанов. Они укрепляют сердце, как лекарство. Каждое высказывание полно мудрости, полно доброты и попадает сразу же прямо в точку…