Но с тобой, Адди, все было по-другому. Ты принадлежала мне. Мы были неразлучны 9 месяцев. Я чувствовала, как ты растешь. У нас даже одинаковые зеленые глаза. Впрочем, все это совершенно не важно. Ты могла принадлежать кому-то другому.

Я спросила Глорию и Дотти, чувствуют ли они до сих пор связь со своими детьми. Разумеется, они ответили утвердительно. А Лидди? Они чувствует связь даже со своими не родившимися детками. Поэтому я решила вести себя как обычная мать: разговаривала с тобой, фотографировала и возила тебя в коляске с гордой улыбкой на лице. Но с таким же успехом ты могла быть купленным в магазине дорогим тортом. На самом деле торты я любила даже больше.

Я потеряла сон и аппетит. Дошло до того, что я не хотела одевать тебя или держать на руках. Порой я оставляла тебя в люльке и не подходила до самого возвращения отца с работы. Забывала накормить вас обоих. «Смотри, – рыдала я в подушку. – Я никогда не буду хорошей матерью».

Однажды, когда плач стал невыносимым (я не помню, кто из нас двоих плакал сильнее в тот день), я вышла из дому в одних тапочках и халате, села в самолет и улетела в Париж. Ингрид снова отвела меня к врачу, который поставил диагноз послеродовой депрессии. Это патологическое состояние вызывается резким падением уровня гормонов после родов. Кто бы мог подумать?