– Но куда?

– Не спрашивайте. Он торопился успеть на мост, пока его не взорвали. Больше мне ничего не известно.

– Так он хочет остаться в Греции? Он выживет здесь?

– А где он выживет? Он из тех, кто роет себе могилу с самого дня своего рождения.

– Собака будет голодать, – сказала Гарриет.

– Господи! – Услышав такую нелепицу, Бен Фиппс расхохотался. Гарриет разгневанно повернулась к нему:

– Вы отпустили его! Продали ему автомобиль!

– Он, кажется, свободный человек? – парировал Бен, оскорбленный такими неожиданными нападками. – Если он хочет ехать, то не мое дело задерживать его.

– Разумеется, вы же не сторож брату своему.

Бен Фиппс снова рассмеялся. Он был слишком зол, чтобы найтись с ответом.

Гарриет печально размышляла об Алане – одиноком человеке, который любил Грецию и греков и не смог их покинуть. Они как раз проезжали мимо их виллы, и Гарриет встала в кузове, чтобы увидеть дом, рощу и реку.

– Бедная моя кошка, – прошептала она.

Женщина, сидевшая за ней, сказала:

– Мы оставили собак. Не успели ничего, кроме как запереть дверь. Отвели их к соседу, он обещал приглядеть за ними и вернуть их нам.

– Лучше было их пристрелить, – заметил ее муж. – По крайней мере, так мы бы знали, что с ними стало.

– Денис! – воскликнула она, а муж набросился на нее.

– Ты что, не понимаешь, что здесь будет? Что ждет этих людей?

Остаток пути они молчали.

Над поверхностью воды возвышалось всего два судна: грузовые корабли «Эребус» и «Нокс».

Небо было ясным, вода – черной. В ней плавали обломки дерева, торчали мачты и трубы затонувших кораблей, сломанные остовы. Все портовые постройки были разрушены. Среди почерневших руин, разбитого стекла и обгорелых досок уже пробивалась зелень. Пирей напоминал древние развалины, словно вернулся в состояние разрухи, царившей здесь в течение восемнадцати веков после Пелопоннесской войны.