— Здравствуй, голубчик Сереженька, — кулачком вытирая слезы, заговорила Меланья Авдеевна. — Заждались, заждались тебя, голубчик. Уж и свидеться не чаяла. Больно плоха стала. Ведь девяносто нонче.

— Ничего, бабушка. Ты еще поживешь. Еще дождешься, когда я механиком стану.

— Ох и не знаю, соколик, — вздохнула Меланья. — Чего задержался-то?

— На пристани работал. Надо было на дорогу сколотить.

Меланья облизала сухие, сморщенные губы, сказала строго:

— В горницу, девоньки! В горницу пожитки-то несите. Да похлопочите о самоваре. Экая радость у нас! Айда, Сереженька, голубчик, помоги мне. На ступеньках-то. Видать, совсем плоха стала.

— Пойдем, бабушка. Не беспокойся, — взял ее под руку Сергей.

Вместе вошли в дом. Уселись в чисто прибранной горнице, с хорошо выскобленным полом.

На Сергея сразу пахнуло уютом родного крова. Тяжелые стулья, столик у окна под кружевной, домашней вязки, скатертью напомнили детство.

Вот за этим столом мать шила на старенькой, дребезжащей машинке... С вечера, чтобы не жечь лампу и не попадаться отцу на глаза, Сережа с сестренками забирался на полати. Шепотом рассказывали сказки. А когда приходил подгулявший отец — замирали. Лежали не дыша. Мать, уложив отца, частенько засиживалась за шитьем до петухов, и они засыпали под монотонное постукивание машинки.

Сейчас, взглянув на этот столик, Сергей вспомнил, как однажды в клубах морозного пара ввалился пьяный отец и, схватив машинку, исчез. Его искали всей семьей — и не нашли. Потом прошел слух, что уехал в Сибирь...

Без машинки стало совсем плохо. Мать ходила по купеческим домам: стирала, мыла полы и, простудившись, слегла. Открылась скоротечная чахотка...

Вспомнилось, как зимой, в стужу, несли ее на кладбище. Как он, семилетний мальчишка, в ветхом полушубке, в старой отцовской шапке и в чьих-то больших валенках шел за гробом за руку с десятилетней сестренкой Аней. Лизе было всего четыре года — ее оставили дома.

Сергей на мгновение зажмурил глаза и явственно услышал, как стучали мерзлые комья земли о крышку гроба. Он вздрогнул и встряхнулся, желая отогнать горькие воспоминания.

— Ты чего молчишь, Сережа? Аль не рад? — спросила Меланья.

— Я рад! Очень рад, бабушка. Просто вспомнил, как мама шила за этим столом.

— Ах ты, касатик! Матушку вспомнил. Царствие небесное... Святым человеком была...

Анна, румяная, стройная, вошла с пыхтящим самоваром. Сергей бросился навстречу, подхватил самовар, поставил на стол. И, словно очнувшись от забытья, быстро развязал корзинку, достал бабушке полушалок, сестрам — цветистые бусы.