— Ой, Сереженька, голубчик, да зачем же это? Ведь мне скоро в гроб ложиться. Небось голодал, чтобы купить.

— Нет, нет, бабушка, я работал на пристани. Еще денег привез.

— Ну, коли так — спасибо! Иди, я поцелую тебя.

Сестры подбежали к зеркалу, надели бусы и, сияющие радостью, подлетели к брату:

— Спасибо, Сережа!

— Спасибо, милый!

Сели пить чай. Начались расспросы, рассказы про свое житье-бытье. О том, как Анна стала учительствовать... Сергей, опять спохватившись, подбежал к корзинке, достал связку баранок, два калача, завернутые в синюю бумагу, и банку казанской халвы.

— Халва, бабушка, для тебя. Угощайся!

— Спасибо, Сережа, попробую. Мне калачика отломи маненько. Баранки-то сестричкам, у них зубы молодые.

Опять заговорили о прошлом.

Бабушка, держа блюдечко на скрюченных пальцах левой руки, взяла ложечкой рассыпчатую халву, попробовала, причмокнула.

— Ну что, бабушка? — спросил наблюдавший за ней Сергей.

— Хо-ро-ша! Аж во рту тает... Спасибо, внучек. Угодил. Уж и не помню, когда с халвой-то чаевничала... Ведь как Катерина померла, уж десять лет минуло...

— Да, десять лет, — вздохнул Сережа. — Я помню, как меня в тот год в приют провожали.

— И не вспоминай, касатик. Я все глаза выплакала. А уж ты-то, ты-то небось настрадался, намаялся там. Не приведи бог.

— Первое время, правда, было тяжеловато. И почему-то мне больше всего было жалко Саньку Самарцева, — сказал Сергей раздумчиво.

— Да чего его жалеть-то? — изумленно взглянула Меланья. — Он небось дома с матерью остался.

— Знаю. А все же было жалко. Дружили мы с ним. И когда в приходском встретились снова, я прямо запрыгал от радости. Не слышно о нем? Приехал ли?

— Здесь он, твой Санька. Куда ему деться? Уж не раз наведывался.

— Интересный стал! — потупившись, сказала Лиза. — Прямо настоящий кавалер.