Но король до сих пор замыкал им рот клятвой.

Польские командиры, храбрые рыцари, как Ян из Рзешова, Павел из Грабова, Ендрей из Сиенна, Пётр из Латошина и многие другие отчасти из соображений Польши, в которую хотели затащить короля, отчасти из уважения к клятве, святость которой Грегор из Санока им каждый день прививал, стояли в стороне, и при любой возможности старались воинственный пыл Владислава сдержать.

Но как с одной стороны это было трудно, так как король ужасно страдал, что разочаровал папу и князей, которые ему доверяли, так с другой стороны было не менее трудно сломить уважение к клятве, данной торжественно перед алтарём.

В его молодом сердце и уме кипела страшная борьба, которая отражалась на лице, в речи, во всей жизни. Всё ему было не по вкусу, ходил беспокойный, молился чуть ли не со слезами… искал утешения и нигде найти его не мог.

Грегор из Санока с железным, несломимым упорством каждый день повторял: «Король, слово и клятву каждый должен сдержать, а кто стоит на видном месте, стократ больше должен, иначе подаст плохой пример».

С одной стороны постоянно слыша, что присяга была неважна, с другой – что ничто её нарушить не могло, Владислав не мог разрешить в себе это сомнение.

Так обстояли дела королевской совести, когда кардинал, имея уже за собой епископов, Гуниады и венгерских панов, появился у короля с многочисленным отрядом духовенства и панов, чтобы предпринять окончательный штурм.

Декан Ласоцкий, о котором нам не было нужды говорить, за несколько дней перед этим готовил Владислава. Сам он чувствовал, что что-то готовилось. Паны и духовенство, не выдавая себя, многозначительно молчали, когда речь была о мире.

Минута так была выбрана, что магистр Грегор, который с утра ушёл во францисканский монастырь, не мог помешать разговору. С кардиналом прибыли Шимон Козгон, канцлер государства, Пётр, епископ Чанадский, и палатин Вавринец, не считая декана.

Уже собрание этих лиц объявляло, что Цезарини принёс с собой важное дело, которое должно было тут решиться.

По участию кардинала легко было угадать, о чём шла речь.

Король, выходя, задрожал и побледнел. Он предчувствовал, что Цезарини захочет склонить его забыть присягу, но не догадался, что его товарищи уже обязались не уважать её.

С большой торжественностью и величием посланца главы Церкви кардинал приступил к речи. Он доказывал в ней, что не король и не венгерская корона нарушали трактат, но сами турки уже его нарушили и не сдержали. Добавлял, что авторитетом святого отца он освобождает и развязывает совесть, что война стала неизбежной, весь мир смотрит и ждёт её.