На конец речи он сохранил самый сильный аргумент и, указывая на канцлера, палатина, епископов, он развернул приготовленный акт, на котором висела также печать Гуниады.

Оставался один король, один Владислав, и судьбы христианства зависели от него. В его руках было всё будущее, его слово должно было его решить.

Когда кардинал это говорил, все глаза были обращены на короля, который стоял, смотрел на развёрнутую перед ним бумагу, на епископа, на кардинала, и губы его дрожали, а заговорить не мог. Вместо слов две большие слезы скатились на пергамент.

В зале долго царило молчание. Владислав стоял, положил руку на стеснённую грудь, задумался и наконец сказал дрожащим голосом:

– Нарушить присягу не позволяет моя совесть, но сложить корону, чтобы я не стоял помехой великому делу, я готов.

– А кто нам заменит такого героя, как вы? – спросил кардинал.

– Гуниады! – произнёс король.

– Великий вождь, но воевода Семигродский не заменит короля Польши и Венгрии! – сказал горячо Цезарини и поклонился так, что почти колено согнул перед королём.

Владислав быстро к нему нагнулся. Затем Цезарини повернулся за помощью к Розгону и другим епископам, и канцлер слегка неуверенным голосом начал повторять то, что раньше так красноречиво выкладывал.

Король слушал в молчании, не давая знака ни противоречия, ни согласия. Кардинал, который изучал это молодое, страдающее лицо, ждал, не сверкнёт ли на нём лучик. Он видел только всё более сильное беспокойство.

После епископов, которые все вторили Цезарини, с живостью и фамильярностью старого слуги, домочадца, советника заговорил Ласоцкий.

Из всех, может, речь декана, который лучше всех знал, как нужно убеждать молодого государя, произвела на него самое сильное впечатление.

Открылись уста, Владислав начал защищаться словами и аргументами Грегора из Санока. Ласоцкий их парировал, заслоняясь папским легатом, авторитетом святого отца…

Противостоять этому натиску король не мог. Очевидно, он уже чувствовал себя сломленным, оглядываясь, не придёт ли кто на помощь. Но все были против него.

Качающийся, уставший, Владислав упал на стул, опёрся на руку и, уже ничего не отвечая, неподвижно сидел.

Кто-нибудь другой, быть может, сжалился бы над его состоянием, но не кардинал Цезарини, который именно безоружностью и временным бессилием должен был воспользоваться.

Поэтому он наступал на короля, чтобы не оставлял их в неопределённости.

Владислав поглядел с мольбой, и ничего не отвечал. Молчание Цезарини расценил как согласие.

У Ласоцкого уже было приготовлено королевское письмо с датой этого дня (4 августа 1444), и он тут же начал громко его читать.