— Мне надо идти, Кузьмич, — вздохнула Лидия.

— Не учи учёного, поешь яйца печёного! И так закорачиваю, слухай себе на пользу... Является матросик, а на самом деле белогвардейский полковник. «Выпьем? — предлагает. — Уверенность в тебе имею. И не стану таиться. Воевал я за Деникина. А зараз ЧК всех потрошит и к стенке ставит. Хочу уехать в Грузию, оттеда к туркам. В чемоданах то, что насобирал за войну. Побрякушки да золото. На меня может пасть подозрение, когда буду в поезд сидать. А тебя в армянина запишем. Ты должен со мной в одном вагоне до Владикавказа доехать, а там заплачу — и дуй обратно, будешь у Арама половым. Соглашайся. Иначе, дружок, придётся чикнуть». — «За что?» — спрашиваю. «А чтоб не сболтнул. Либо с нами, либо с Богом...»

— Влип, значит? — подхватила Лидия, торопя оживлённого рассказчика. — Что же спасло?

— Попал, стал-быть, в волчью стаю! Лай не лай, а хвостом виляй. «Господин хороший, я не супротив», — соглашаюсь, а сам кумекаю, как удрать. Тут подносит нам цельное блюдо кушаний и вина раскрасавица служанка, фициантка по-благородному. Я хоть и предан своей Варваре, а глаз оторвать не могу. Что личико, что носик, что глазочки чёрные, что талия тонкая, что ножки в шароварчиках красных — загляденье, а не девка! Выпили. И сразу меня ошибарило, понял, что зелья подбавили. Язык заплетается, голова не держится...

Слушая, Лидия поднялась, повесила брезентовый чехол на плечо, повыше поддёрнув лямку. Уже смеркалось. Свежело. Сильней запахло цветущим чабрецом.

— Утром очухался, продрал глаза: иде я? Вся комната в коврах и ни души. Тут приносит мне плова эта самая раскрасавица. «Как же тебя кличут?» — «Лаяна». — «А кем же ты хозяину приходишься?» — «Дочкой». — «Неземной ты красы, барышня. Лишь бы счастье не обошло». Улыбается: «Счастья много! И мне достанется». — «А чем же ты меня, злодейка, опоила? Еле очнулся». — «Это не я. Мне велели подать только...» Не стой! Сядь на чурку, уже трошки осталось.

Лидия, наоборот, посторонилась от дымящей печуры. Дядька Михаил сдвинул картуз на затылок. Хмурясь, помолчал.

— Наутро собралась шайка. Опять погрузил я на пролётку чемоданы. Только поехали не на вокзал, а к Дону. Лодка двухвесельная. Подуперся я ногами, погреб. Да подхватила нас быстрина. Еле живые остались! На том берегу ждёт нас фаэтончик. Доехали до станции Батайск. Билеты припасены. Вот-вот поезд подойдёт... И тут как крикнут: «Руки вверх! Вы арестованы!» И обступают нас чекисты с пистолетами. Мои благородия побледнели, на меня смотрят: «Ты, мерзавец, донёс?» — «Никак нет. Когда бы я успел?» Командир чекистский, нервенный весь, дулом моего благодетеля тычет: «Попался, полковник? Много ты красноармейцев уложил в могилы. А теперича не ускользнёшь!» Ну, думаю, амба. Заодно и меня на распыл. Как из одной кумпании... И вдруг гляжу: плывёт по перрону Лаяночка. В белом платке, в беленьком платьице и туфельках. И все чекисты оборачиваются к ней, затихают. Улыбается она, а мы стоим молча, как параликом стукнутые. Напустила, значит, чары и рассудка лишила. «Летите, вороны отседа! Игла цыганская в пятке смерть вам добудет. Скройтесь с глаз, скройтесь прочь!» — так-таки бормочет и на чекистов пялится, по рукам их гладит. И вдруг как хватят они бечь от нас! Друг друга пихают, толкаются... Вскорости подходит поезд, залазим. И энта чудотворка с нами, от отца, значит, с полковником сговорилась. День еду, второй. Тут я не сплоховал. И на подъёме, как медленней пошёл поезд, сиганул в канаву с травой! Вот какое чудо бывает! Заколдовала не кого-нибудь, а лютых анчихристов. Я к чему рассказал? Неладное творится у нас. Привидение появилось, ночами хутор тревожит. С той ночи, как разорили милиционеры могилу Степана Тихоновича. Вывезли гроб и невесть где закопали.