Пора уже пора было уходить, а Павел не мог обороть себя, расслабленно сидел, то слушая хозяйку, то украдкой глядя на Петра Николаевича, прихлёбывающего из чашки, на его руку, — жилистую, натруженную, жёсткую, и обрывисто мелькало в памяти, что она некогда рубала шашкой и сжимала войсковой пернач[49], и крестилась, и романы кропала, и подписывала фронтовые приказы, спасая или обрекая на гибель...

Расставаясь, хозяин проводил есаула до двери, пожелал удачи. И вдруг, растрогавшись, зашаркал обратно в кабинет, прихватил небольшую книжку очерков «Картины былого Тихого Дона».

— Примите! Подписал вам на доброе знакомство, — с нажимом произнёс Краснов и откланялся, слыша продолжительную трель телефона.

Павел Тихонович вспомнил о подаренной книге только на третий день, вернувшись из Восточного министерства, куда вновь был приглашён доктором Химпелем. Похоже, немцы всерьёз решили задружить с казаками. Недаром ему предложили выехать во Францию для работы в штабе Добровольческих туземных войск. Поручили также вербовку казаков для дивизии фон Паннвица.

На внутренней стороне картонной обложки было написано: «Тихону Павловичу — донскому есаулу — в знак уважения. Краснов». Видно, стала старика подводить память...

6

6

Гроза заходила с западной стороны, из-за Несветая. Точно бил где-то в выси неведомый колокол — и далеко раскатывались во все концы степи его сбоистые гулы, тревожный рокот. Мглистая стена туч надвигалась, близилась, ярко озаряясь ветками молний. Ошалелый ветер, вихря на просёлках пыль, нёс свежесть дождя и сладкие запахи цветущих трав. Уже клубились над головой сквозистые тучки, быстро плотнея и скрадывая блёклый летний небосвод, встревоженно проносились птицы. И Лидия тоже ускорила шаг, свернула со шляха на тропинку, натоптанную ходоками ещё в распутицу, ища укрытия. На взгорке одиноко высилась белолиственница, паруся под крепнущими порывами ветра серебристой кроной, а за ней чернотой наливался горизонт и мутнела, уже туманилась от первых капель речная долина.

Серым облачком скользила по июньской степи Лидия в казённом суконном платье и грубых тупоносых полуботинках — в повседневной арестантской робе. Стороной обошла она райцентр, станицу Пронскую, кривопутком пробиралась в Ключевской, стыдясь встретиться с кем-то из знакомых. Домой правилась от самого Новочеркасска, куда доехала из Шахт на товарняке, и за трое суток отмахала по степи, благодаря попутным подводам, полторы сотни вёрст. Проходя через чужие селения, останавливалась у калиток, ожидала, кто чем поможет. Таких, как она, побирушек шаталось немало, и подавали неохотно. Но, к счастью, удалось разжиться куском жмыха, свёклиной и заскорузлым чебаком. Воду колодезную и родниковую пила из собственной кружки. Её подарили подруги, оставшиеся на поселении, ещё пожаловали лифчик-самошив из вафельного полотенца и брусок простого мыла. Это и ещё три пряника — гостинец сынишке — Лидия несла в брезентовой сумке из-под противогаза, выпрошенной у городских шахтарчуков.