Клотильда отошла от окна, открыла большой дубовый шкаф, чтобы убрать в него свое шитье, оставленное на столе. В этот шкаф, когда-то наполненный рукописями доктора, а теперь опустевший, она складывала приданое новорожденного. Огромный зияющий шкаф казался бездонным; на широких голых полках хранились теперь лишь тонкие распашонки, одеяльце, чепчики, вязаные башмачки и стопки пеленок – миниатюрное белье грудного ребенка, пушок птенчика, еще не вылетевшего из гнезда. Там, где покоилось столько мыслей, где тридцать лет накапливались плоды упорной работы ученого, лежали теперь носильные вещи маленького существа, которые даже нельзя было назвать одеждой, – первое белье, годное ему ненадолго и которым он скоро уже не сможет пользоваться. Казалось, что необъятный старинный шкаф ожил от этого и помолодел.

Разложив на одной из полок распашонки и простынки, Клотильда заметила большой конверт с остатками рукописей, спасенных ею от огня. И она вспомнила просьбу доктора Рамона, с которой он обратился к ней накануне вечером, – взглянуть, нет ли среди обгоревших листков бумаги чего-нибудь важного, имеющего научное значение. Он был в отчаянии от утраты бесценных рукописей, завещанных ему учителем. Тотчас же после смерти Паскаля он сделал попытку восстановить последнюю беседу с ним, всю совокупность смелых теорий, высказанных умирающим с таким героическим спокойствием; Рамон припомнил лишь выводы, а ему нужны были законченные труды, ежедневные наблюдения и сформулированные законы. Утрата была невозвратима, работу надо было начинать сызнова; Рамон жаловался, что у него имеются только общие указания, и говорил, что из-за этой потери развитие науки задержится по меньшей мере на двадцать лет, пока не обратятся вновь к идеям одинокого исследователя, труд которого уничтожен дикой, нелепой случайностью, и не используют их.

Родословное древо, единственный оставшийся в неприкосновенности документ, Клотильда спрятала в конверт и положила на стол, подле колыбели. Просматривая обгоревшие рукописи, Клотильда окончательно убедилась, – впрочем, она была уверена в этом и раньше, – что не сохранилось ни одной целой страницы, ни одной законченной мысли. Остались только обрывки, куски наполовину сгоревших, почерневших бумаг, без последовательности, без связи. Но по мере того, как она изучала их, у нее пробуждался интерес к этим словам и фразам, наполовину уничтоженным огнем, в которых никто другой не разобрался бы. Она же вспоминала речи Паскаля в ту грозовую ночь, и фразы восстанавливались сами собой, начало слов вызывало в памяти людей и события. Так, на глаза ей попалось имя Максима; и перед ней вновь прошла вся жизнь брата, человека, настолько ей чужого, что даже смерть его, последовавшая два месяца тому назад, оставила ее почти равнодушной. Обгоревшие строки с именем отца вызвали у Клотильды чувство неловкости; до нее дошли слухи, что он присвоил деньги и особняк сына с помощью все той же племянницы парикмахера, этой скромницы Розы, за труд которой он щедро заплатил. Встретились ей и другие имена: дяди Эжена, бывшего некоронованного короля, ныне оставшегося не у дел, кузена Сержа, настоятеля церкви Сент-Этроп, – как раз накануне ей сказали, что он умирает от чахотки. И каждая строка оживала. Из обрывков этих обугленных бумаг, где можно было разобрать лишь отдельные слоги, возникали отвратительные, но соединенные с ней кровными узами люди.