Клотильда с интересом развернула на столе родословное древо. Вид этой реликвии взволновал, умилил ее, а когда она перечитала надписи карандашом, сделанные Паскалем за несколько минут до смерти, на глазах у нее выступили слезы. С каким мужеством он вписал дату своей смерти! И какое отчаянное сожаление об уходящей жизни чувствовалось в неровном почерке строк, извещавших о предстоящем рождении ребенка! Перед Клотильдой высилось генеалогическое древо, широко раскинувшее ветви, с многочисленными листьями, и она надолго забылась, созерцая его, ибо весь труд учителя был сосредоточен здесь – в этом систематизированном и снабженном подробнейшими данными родословии их семьи. Она вновь услышала голос Паскаля, объясняющего каждый наследственный случай, и вспомнила его уроки. Но в особенности ее интересовали дети. Коллега, которому Паскаль написал в Нумеа, чтобы запросить сведения о ребенке Этьена, рожденном на каторге, прислал наконец ответ: он кратко сообщил, что родилась девочка, кажется, вполне здоровая. Октав Муре едва не потерял свою болезненную дочь, но его сынишка по-прежнему рос здоровяком. Зато прекрасным примером крепкого здоровья и необычайной плодовитости оставалась в Валькейра семья Жана, жена которого за три года родила двух детей и была беременна третьим. Весь этот выводок беззаботно рос под ярким солнцем на плодородной земле: отец работал в поле, а мать, не унывая, варила похлебку и утирала носы малышам. Да, здесь было достаточно новых сил и труда, чтобы перевернуть весь мир! И Клотильде вдруг почудилось, что она слышит возглас Паскаля: «Что-то станется с нашей семьей? Каков будет ее последний отпрыск?» Она вновь погрузилась в мечты перед родословным древом, уже протянувшим в будущее свои свежие побеги. Как знать, кто станет родоначальником здоровой ветви? Быть может, из их семьи появится долгожданный мудрец и преобразователь?

Негромкий плач отвлек Клотильду от этих размышлений. Кисейный полог над колыбелью заколыхался, будто от легкого вздоха: проснувшийся ребенок зашевелился и звал мать. Она тотчас взяла его на руки, весело подняла вверх, чтобы искупать в золотых лучах заходящего солнца. Но он был равнодушен к этому прекрасному вечеру; его еще неосмысленные глазки не желали смотреть на огромное небо, он только широко разевал свой розовый рот, словно вечно голодный птенец. Он плакал так горько и так проголодался, что она решила дать ему грудь. Впрочем, было самое время, он не сосал уже три часа.

Клотильда снова присела к столу. Она положила ребенка на колени, но он все же не угомонился и плакал громче и громче, проявляя нетерпение; глядя на него с улыбкой, она расстегнула корсаж. Обнажилась грудь, маленькая, округлая грудь, чуть вздувшаяся от прилива молока. Едва заметный коричневый венчик окружал сосок, подчеркивая белизну нежной кожи этой по-прежнему прекрасной и юной женщины. Ребенок уже почувствовал молоко, приподнялся и стал искать сосок губами. Когда она приложила его ротик к груди, он удовлетворенно засопел и впился в нее, проявляя здоровый аппетит маленького существа, желающего жить. Он жадно сосал беззубыми деснами. Сначала он вцепился в грудь ручонкой, как будто для того, чтобы объявить ее своею собственностью, отстоять от всех и удержать для себя. А потом, наслаждаясь теплой струей, которая наполняла его рот, он поднял ручонку вверх и держал ее прямо, словно знамя. Клотильда с безотчетной улыбкой на губах смотрела, как этот крепыш питается ее соками. Первые недели она очень страдала от трещины на соске, и теперь еще грудь ее была болезненно-чувствительна, но она все же улыбалась умиротворенной улыбкой матери, счастливой тем, что дает свое молоко, точно так же как охотно отдала бы ему всю свою кровь.