– Проходимцы!

Марию так и подбросило, будто под ней взорвалась бомба. На голову выше полнеющей Агнии, она молча уставилась на нее непонимающими глазами.

– Агния! Ты что?…

– Не Агния я тебе, слышишь? Никто! И сейчас же, сию минуту подавай мне мою Польку! Чтоб ноги ее с этого часу в вашем доме не было! Слышишь, Маруська! Проходимцы несчастные!.. Ишь чего удумали! Отобрать у меня мою Полюшку!..

– Тю! Сдурела. Да ее и не было сегодня у нас.

– Я вам покажу еще, как измываться над Агнией! Не выйдет! И откуда он свалился в деревню? Лучше бы подох там, в Германии!

– Агния! Опомнись! И не стыдно тебе? Давай поговорим по-хорошему…

– По-хорошему? С вами по-хорошему?! – Ноздри тонкого носа Агнии раздулись. – Пусть теперь с ним прокурор говорит по-хорошему. Или вот доченька Головешихи… Ишь чего задумали! Обмануть меня! Отобрать у меня дочь! Какие у него особенные на то достоинства? Может, те, что там, на фронте, когда другие кровь проливали, он показал спину со страху?!

– Ополоумела баба!

– А, не нравится?…

Агния еще что-то кричала сумбурное, торопливое, не обращая внимания на собирающийся народ. Единственное, чего она хотела, так это навсегда оторвать от Демида Полюшку, чтоб он к ней и пальцем не прикасался. Выкинуть Демида из памяти, как горькую полынь-траву.

– Глядите, разошлась как холодный самовар! – вдруг раздался голос подошедшей Груни Гордеевой. Она гнала по дороге телят на водопой и не могла удержаться, чтобы не узнать, в чем дело. Рука Груни, как гиря, легла на плечо, а карие, с черными бисеринками возле зрачков глаза уставились в пылающее лицо Агнии, насмешливые, задорные. – Что ты разоряешься здесь? Кто он тебе, Демид Боровиков? Сват, брат, кум или муж про запас?…

– Два мужа сразу припожаловали. Вот она и бесится – не знает, которого выбрать, – раздался чей-то голос.

– Дура ты, дура! Как я вижу, – сказала Груня Гордеева. – А еще в техникуме училась.

От такой отповеди у Агнии перехватило дух. Не помня себя, она выбежала из калитки Боровиковых и, придя домой, заперлась в горнице, упала на подушки, разрыдалась.

– Ну, уймись ты, уймись! – гладила ее по вздрагивающим плечам Анфиса Семеновна. – Полюшка давно дома. И не у Боровиковых она была вовсе, а в школе. Учительше помогала.

А в этот момент кто-то вошел в избу. Анфиса Семеновна выглянула в филенчатую дверь и, заслонив собой Агнию, растерянно проговорила:

– Степан Егорович?

Агнию будто кто-то толкнул в грудь.

Полюшка, подняв голову, вздернув круто вычерченные бровки, уставилась на широкоплечего человека в кителе, ростом чуть не под матицу полатей, в фуражке с карнизиком козырька и черным околышком. Она сразу узнала Степана Егоровича и застеснялась. Анфиса Семеновна захлопотала по избе, тыкаясь то в один, то в другой угол, подала стул Степану, пригласила сесть, но он почему-то не сел, а, сняв фуражку, запустив растопыренные пальцы в смолисто-черную заросль волос, провел ладонью со лба до затылка и все смотрел на Полюшку. Его верхняя губа неприятно подергивалась.