– Готово, ваша светлость, – шепнул Лорме.

– Следов не осталось? – так же тихо осведомился Робер.

– Не осталось, ваша светлость. Я все привел в порядок.

– В темноте тебе было не так-то легко…

– Вы же знаете, ваша светлость, что я и в темноте отлично вижу.

Вскочив в седло, Артуа жестом подозвал к себе Берсюме.

– Королева Маргарита, – начал он, – в очень плохом состоянии. Боюсь, что она и недели не протянет, если только завтра не отдаст Богу душу. Если она скончается, приказываю тебе немедленно скакать галопом в Париж, явиться прямо к его высочеству Валуа и сообщить ему первому эту весть… Слышишь, к его высочеству Карлу Валуа. Постарайся на сей раз не ошибиться адресом. Не вздумай болтать лишнее и особенно не старайся раздумывать: от тебя этого не требуется. И помни, что твой Мариньи заключен в тюрьму и что на виселице рядом с ним вполне найдется местечко и для тебя.

Над Анделисским лесом серо-розовой полосой вставала заря, и на фоне ее четко вырисовывались верхушки деревьев. Внизу, у подножия скалы, где возвышалась Шато-Гайар, слабо поблескивала гладь реки.

Спускаясь с крутого откоса, Робер Артуа с удовольствием ощутил мерное движение лошади, ее холки, ее теплых трепещущих боков, крепко зажатых его сапогами. Он с наслаждением вдохнул свежий утренний воздух.

– Хорошо все-таки быть живым, – пробормотал он.

– Да, ваша светлость, еще как хорошо, – ответил Лорме. – А денек-то какой нынче будет, солнечный, светлый!

Глава V. Утро казни

Глава V. Утро казни

Как ни узко было окошко, все же через перекрещенные толстые прутья решетки, вмурованной в каменную кладку, Мариньи мог видеть небо, похожее на шелковистую ткань, все в россыпи апрельских звезд.

Спать ему не хотелось. С жадностью ловил он шумы Парижа, как будто лишь одни они служили свидетельством того, что он еще жив; но Париж ночью скуп на звуки: только изредка раздастся крик ночной стражи, загудит в соседнем монастыре колокол, прогрохочет по мостовой крестьянская повозка, направляющаяся на рынок с грузом овощей. Он, Мариньи, расширил улицы этого города, приукрасил его здания, усмирял его в дни волнений, и город этот, где лихорадочно бился пульс всего королевства, этот город, бывший в течение шестнадцати лет средоточием всех его мыслей и забот, в последние две недели стал ему ненавистен, как может быть ненавистно только живое существо.

Неприязнь эта родилась в то самое утро, когда Карл Валуа, испугавшись, как бы Мариньи, до сих пор остававшийся комендантом Лувра, не нашел себе там сообщников, решил перевести коадъютора в башню Тампля. И вот верхом на коне, в окружении стражи и лучников, Мариньи пересек почти всю столицу и тут-то, во время этого переезда, внезапно обнаружил, что толпа, в течение долгих лет гнувшая спину при его появлении, ненавидит его. Оскорбления, летевшие ему вслед, радостные выкрики на всем протяжении пути, судорожно сжатые кулаки, насмешки, хохот и угрозы были для него крушением куда более страшным, нежели сам арест.