Стация пожала плечами и запросто заявила:

– Как знаешь…

В самый разгар праздника, когда приветствия, объявляемые цезарем, докатились и до «сладкоголосого Орфея, воспевшего подвиги борца за справедливость, великого Геракла», когда гости выпили в честь придворного поэта – только Анния Луцилла, окаменев лицом, удивленно глянула в сторону Тертулла, – Криспина приблизилась к подиуму, на котором возлежал цезарь, и, ломая руки, потребовала справедливости:

– Государь, ты велик в заботе обо всех своих подданных, так почему же твоя супруга должна влачить жалкое существование? Почему ей приходится терпеть унижение, видя, как другие знатные особы, чей век миновал, каждый день пользуются дарованными мне, законной супруге цезаря, правами? Чем я провинилась перед тобой, о, лучший? Кто и когда возвел на меня напраслину? Почему в Риме откровенно пренебрегают моим достоинством и довели меня, твою законную супругу, до того, что я не могу выйти из дома. Скажи, величайший, чем я прогневала тебя?

Подобное обращение, выходившее за рамки заранее расписанных пунктов проведения мероприятия, вызвало неподдельное изумление Коммода. Челюсть у него отвисла. Наконец он с шумом закрыл рот, встал со своего места, спустился к Криспине, взял ее за руку и ввел на подиум. Усадил на ложе, спросил:

– Что за беда с тобой приключилась, Криспина? Говори.

Криспина, вмиг осмелевшая, сразу начала жеманиться, отворачивать личико, ожидая, видимо, что супруг бросится к ее коленям, начнет упрашивать. Тертуллу подметил, как исказилось от негодования лицо отца Криспины, он издали показал дочери кулак, и та сразу опомнилась:

– Господин, – дрожащим голоском спросила она, – по чему мне, твоей супруге, приходится делить почести, присущие императрице, с твоей сестрой, вдовой давным-давно почившего императора? Почему у нее тоже есть глашатай, факелоносец? О тебе я забочусь, мой супруг, ведь подобная неразбериха в первенстве губит нравы и свидетельствует, что твоя милость разборчива и изливает благодеяния не по справедливости, а по древним, отжившим свой век установлениям. Разве не время воплощенному Геркулесу восстановить порядок? Разве не в силах он приказать, чтобы почести, достойные императрицы, оказывались только императрице и никому более.

Анния вскочила со своего места, приблизилась к подиуму, выкрикнула:

– Луций, неужели ты посягнешь на право, дарованное мне Марком, твоим отцом?

– Ни в коем случае! – заявил император. – Но и претензии Криспины нельзя назвать незаконными. Помнится, это разрешение, о котором ты говоришь, было вырвано у отца силой, и только потому, что отец решил смягчить горечь твоей утраты. Надеюсь, за двенадцать лет твоя печаль по скоропостижно ушедшему от нас Веру прошла?