Коммод недоуменно поглядел на Дидия.

– Как же я, дядюшка, смогу палицей указывать направление? И кто сумеет снизу разобрать, куда указываю? Памятник должен быть предельно лаконичен, напоминать о главном. Что есть самое главное в настоящий момент?

– Уничтожение врагов, величайший! – опередил всех с ответом новый префект претория.

– Тигидий, у тебя только кровь и грабеж на уме. Где сила разума, где воплощенный замысел борца за справедливость? А что думает по этому поводу наш знаменитый стихотворец? – император повернулся к Тертуллу.

Тертулл, уверенный, что слово «знаменитый» цезарь вплел ради насмешки, тем не менее испытал что-то похожее на прилив гордости и радости – все-таки ценит и какая-никакая слава у него есть, – начал так:

– По моему мнению, господин… Коммод перебил его:

– Нас интересует не мнение, а дельный совет. Или ты, – он погрозил стихотворцу указательным пальцем, – сраженный чарами дочери Норбана и тем самым проявивший недопустимую мягкотелость и близорукость к врагам империи, уже не в состоянии испытывать вдохновение в моем присутствии? Давай, Тертулл, выкручивайся. Просвети нас, погрязших в казнях и злодействах.

Поэт смешался, его густо бросило в краску. Гости захохотали. Кроме императора, по-прежнему пристально, с серьезным выражением лица разглядывавшего проявившего мягкотелость стихотворца.

– Смелее, смелее, – поддержал придворного историографа повелитель.

– В детстве, читая о подвигах Геракла, меня более других поразил его бой со Стимфальскими птицами. В бою с ужасающими порождениями Марса, мечущими на земли стальные перья, ему пришлось проявить не только храбрость и силу, но и выдающееся искусство стрельбы из лука, изворотливость и римскую ловкость.

– Ближе к теме, – предупредил цезарь.

Каждый раз, когда на ум Коммоду приходила какая-нибудь дерзновенная и откровенно невыполнимая идея, он непременно обращался к поэту. От этих вопросов Тертулла сразу бросало в жар. Подобных идей у Коммода было пруд пруди, и попробуй возрази, сострой скептическую гримасу! В скептика мог тут же полететь золотой кубок или тарелка, а то и кусок куриного мяса или рыбы. Правда, потом все увесистое, что попало в несчастного, объявлялось подарком цезаря, и гость мог забрать эти предметы домой. У Тертулла уже скопилось в доме несколько золотых сервизов, а серебряных ложек, плошек, фиалов, кратеров и тому подобных кухонных принадлежностей сразу и не сосчитать. Однажды ночью, вволю налакомившись Норбаной, он признался любимой, что рано или поздно наступит момент, когда Коммод «зафинтилит» в него мраморным канделябром, бронзовыми водяными часами, переносной жаровней или полуметровым бронзовым рогом для вина, и ему, бездарному историографу, трусливому царедворцу и вообще падшему поэту, придет конец. Норбана начала успокаивать поэта, пальчиками на ногах почесывать ему икры. Тертулл вмиг растаял и вновь погрузился в нее.