– Истинные слова дочери Птолемеев.

Он наклонился и подобрал свою тунику. При тусклом свете я заметила, что все-таки оставила отметины на его спине. Я облизала палец и провела по царапинам.

– Кальпурния поинтересуется, откуда они взялись, – промолвил Цезарь, поежившись от прикосновения.

Кальпурния! Для меня это стало ударом: я полагала, что они или развелись, или живут раздельно.

– Прости, – промолвила я, не кривя душой: Кальпурния представлялась мне немолодой римской матроной со строгим взглядом и поджатыми губами.

– Бедная Кальпурния, – сказал Цезарь, чем удивил меня. – Большую часть жизни она проводит в ожидании моего возвращения. Из двенадцати лет нашего брака одиннадцать лет меня не было в Риме.

Молода ли она? Возможно. И он так мало пробыл с ней. Должно быть, она до сих пор ощущает себя невестой. Как женщина, я пожалела ее. Потом я вспомнила Эвною, и мне стало не по себе.

– А что скажешь о царице Мавритании? – выговорила я, мысленно молясь о том, чтобы он объявил эту историю клеветой Сципиона.

– Мне было одиноко, – просто ответил Цезарь, – и она скрасила мое одиночество. – Он вздохнул, как человек, совершивший ошибку. – Я и провел-то с ней одну ночь, чего вполне хватило. Если у меня имелись иллюзии, что царица по положению будет царицей и на ложе, Эвноя убедила меня в обратном. За это ты можешь поблагодарить ее. А Сципион, не упускающий случая меня уязвить, стал распускать слух, будто она жила в моем шатре всю кампанию. Поверь, это не так. Она заставила меня лишь сильнее тосковать по тебе – единственной женщине, что мне по-настоящему нужна. Ты единственная, кого я хотел бы всегда иметь в своем шатре, да не могу.

Моя любовь была настолько глубока, что я поверила ему, хотя и знала: он великий любовник, а великий любовник умеет сказать женщине то, что ей больше всего хочется услышать. Впрочем, даже теперь я по-прежнему ему верю, ибо наша любовь превосходила обычное влечение мужчины и женщины. Мы оба это знали.

Я продолжала водить пальцами по линиям отметин на его спине. Он слегка поежился – то ли от холодных прикосновений, то ли от щекотки, – потом повернулся со вздохом и поцеловал меня.

– Вообще-то, я уже собирался идти, но…

Цезарь вновь заключил меня в объятия, и мы погрузились в пучину страсти.

Забрезжил рассвет, когда он оделся и приготовился уходить.

– Мне уже почти пора возвращаться сюда, – усмехнулся Цезарь, надевая сандалии. Было так светло, что я без труда различала их цвет и количество ремешков.

– Ты можешь посмотреть на него сейчас, – предложила я. – Уже не понадобится лампа.