Он поцеловал меня так страстно, что пропало желание продолжать разговор и сопротивляться ему. Он воспламенял во мне всепоглощающую страсть, отключавшую способность мыслить. Его гений всегда заставлял меня забыть о разуме, об осторожности и полностью отдаться его порывам.

Я пробежала пальцами по его плечам, ощущая под швом туники твердые мускулы. Он только что вернулся с войны, и солдатская жизнь выжгла из его тела все признаки расслабленности, превратив в такое же гладкое отточенное оружие, как меч легионера. В руках и плечах не ощущалось ничего похожего на нежность, зато нежны были его слова, а голос полон ласки.

Проводя пальцами по груди Цезаря, я ощущала: она больше напоминает кожаный панцирь, защищающий тело солдата, чем самую уязвимую, нуждающуюся в защите плоть. Правда, в отличие от брони, грудь его вздымалась и опадала при дыхании. Под «панцирем» билось сердце. Его дыхание участилось от моих прикосновений, потом он вздохнул и расслабился.

– Ты здесь, и все хорошо, – сказал Цезарь.

Слегка повернувшись на краю постели, он взял мое лицо в обе ладони и долго – так долго, что я почти растерялась, – рассматривал мои черты в тусклом свете лампы. Казалось, его темные глаза ищут в глубине моих нечто, пребывающее за пределами зрения.

– Да, это воистину она, – наконец произнес он.

«Кто? – хотела я спросить. – Какая „она“?»

Как жрец, воздающий почести божеству, он склонился и по очереди поцеловал мои плечи, затем ключицы, потом добрался до ложбинки на шее. Губы его были легки, их касание ощущалось как порхание крыльев бабочки, и кровь рвалась им навстречу. Один, два, три раза он целовал ложбинку, с каждым разом все дольше, пока не впился в нее губами с жадностью, вызывая во мне почти болезненное желание. Я откинула голову; мое тело вожделело большего. Мне хотелось, чтобы поцелуи продолжались вечно, и сама я не в силах была оставаться безучастной.

Я повернула голову, принялась целовать его шею, подбираясь к уху, и пробежала пальцами по спине. Туника! Нужно избавиться от нее, она стоит между моими руками и его плотью – его чудесной плотью, которой я жаждала коснуться. Я потянула ткань, пытаясь стащить ее. Цезарь приостановил ласки и тихо рассмеялся.

– Я счастлив угодить тебе, – молвил он. – Но не хотел бы иметь полководца, так рвущегося в бой. Если начать атаку раньше, чем готовы войска, сражение можно проиграть.

– А ты не готов к сражению? – спросила я.

Я смутилась и оставила его рукава в покое.

Цезарь поцеловал меня в губы.

– Мое сладкое дитя, это же не сражение. Боги свидетели – ничего похожего!