Затаив дыхание и мысленно повторяя, что это кто-то другой, я приблизилась к неподвижному телу и опустилась на колени. Руки дрожали так сильно, что мне едва удалось приподнять наброшенный на лицо жертвы край тоги.

Я увидела лицо Цезаря.

Вскрикнув, я отпустила ткань. Его глаза были закрыты, но он не походил на спящего. Говорят, будто мертвые похожи на спящих, но это неправда. Овладев собой, я снова подняла ткань, протянула руку и погладила его по щеке – такой холодной, словно плоть впитала в себя весь холод мраморного пола.

Я смотрела на него и чувствовала, что жизнь и само мое естество покидают меня и я остаюсь в одиночестве, потерянная и брошенная. Мгновенно, без предупреждения и прощания, я лишилась того, кто значил для меня больше всего на свете.

– Любовь моя, друг мой! – прошептала я, коснувшись его снова.

Я чувствовала себя застывшей, окаменевшей, но все же не такой неподвижной, как он. Страшная правда вдруг дошла до меня и принесла всю полноту горя и страдания.

– О Исида! – вскричала я и тут же поняла, что известная мне с детства история о гибели ее мужа Осириса, жестоко убитого, а потом расчлененного своим братом, воплотилась в жизнь.

Я стала Исидой, и здесь лежал мой Осирис, убитый теми, кто называл его «отцом страны», кто обещал защищать его жизнь ценой своей. На его тоге я увидела множество окровавленных отверстий, пробитых кинжалами. Они напали на него, как стая волков, – они, лебезившие перед ним и превозносившие его. Он же был безоружен, ибо в сенат запрещено проносить оружие.

Я упала на него, заключив в объятия окровавленное тело. Кровь пачкала мою одежду, но меня это не волновало. Мне хотелось остаться с ним навсегда. Но в то же самое время я вдруг страстно пожелала, чтобы его унесли из этого гнусного места.

Паренек вернулся вместе с двумя товарищами и с крепкими носилками из парусины. Они нерешительно топтались на пороге, пока я не подозвала их. Тогда юноши приблизились, робея, как будто боялись, что убитый Цезарь оживет.

О, если бы он мог! Я бы отдала жизнь, чтобы он смог.

– Пора. Отнесите его домой. А… Кальпурнии сказали?

Мне придется столкнуться и с этим. Паренек кивнул.

– Ну, хорошо. Отнесите его к ней. Я пойду следом.

Они осторожно подняли его, положили на носилки, снова прикрыли его лицо, чтобы избавить по пути от взглядов зевак, и взвалили носилки на плечи. Одна его рука свисала вниз, и когда носильщики двинулись, стала раскачиваться в такт шагам.

Вид этой руки, беспомощной и бессильной, сразил меня настолько, что я едва не лишилась чувств. Будь там Хармиона, я оперлась бы о ее плечо, но сейчас помочь мне было некому, и я не могла позволить себе слабость. Тем более глядя на эту руку, уже неспособную себя защитить.