Один из них, в широкополой шляпе – он выглядел старше других – привязал к концу шеста динамитные шашки и просунул их внутрь нагромождения бревен. Он поджег длинный фитиль, и все стремглав кинулись врассыпную, перескакивая по плывущим бревнам, чтобы успеть укрыться в безопасном месте. От взрыва в воздух взмыли облака пены. На поверхность реки вокруг наших лодок всплыло много мертвой рыбы, в замутившейся воде забелели их брюшки.
Слезы брызнули из глаз моих, и яростью наполнилось сердце. Мы причалили, и Томас подошел к человеку в шляпе; это был долговязый, сухопарый мужик с лицом тонким и острым, как лезвие ножа.
– Говори по-французски, индеец, не пойму я, что ты там бормочешь.
Томас повторил снова, старательно выговаривая слова, но мужик не желал ничего слушать. Тогда вмешалась я.
– А меня, меня вы понимаете?
Он смерил меня взглядом, несомненно, удивленный тем, что слышит правильную речь на своем языке без певучего акцента инну.
– И чего вам надо? Здесь вам оставаться нельзя. Тут опасно. Проезжайте.
– Во что вы превратили реку?
Бригадир сплавщиков недоверчиво уставился прямо на меня.
– Это сплав леса, дамочка. «Ля Прайс» начала в верховьях стройку, – сказал он, указывая трубкой вверх по течению реки, – а остальные наши спустятся вниз по лесу.
– И как же, по-вашему, нам обогнуть все это, чтобы подняться по реке дальше на север?
Только сейчас, много лет спустя, я понимаю всю наивность моих вопросов. Мужик расхохотался. Потом затянулся сигаретой, выпустил облачко дыма и, кажется, наконец понял, кто мы такие. И, главное, куда нам надо.
– Здесь никому уже не пройти.
Я подошла к нему вплотную и посмотрела ему прямо в глаза. Он поправил шляпу, чтобы скрыть неловкость.
– Сплав начинается на озере Перибонка. Дровосеки рубят еще и на Мануане, мои люди есть и на той реке. Вам нельзя здесь передвигаться, эта земля принадлежит компании. Возвращайтесь домой.
Бригадир сплавщиков отвернулся и стал кричать своим мужикам, отдавая распоряжения – как высвободить связку бревен.
– Я не закончила разговаривать с вами.
Он, казалось, меня даже не услышал.
– Вы требуете, чтобы мы вернулись домой, но это невозможно.
Я повысила тон, тогда он стал просто выкрикивать работникам распоряжения во весь голос.
Я толкнула его, он едва не упал. Тут он наконец повернулся ко мне, окатил меня хмурым взглядом и сжал кулаки. Но стоило ему только шевельнуться, как Томас схватил его за глотку, а рядом вырос Даниэль с винчестером наизготовку.
Мужчина опустил руки.
– Эге-гей, да ведь это не я так решил. Я всего-навсего бригадир лесосплавщиков. Мое дело – проследить, чтобы древесину переправляли в наилучшем виде. А земля вдоль Перибонки принадлежит Фрэнку Россу.
– Лес не принадлежит Россу.
– Мадам, он заплатил за нее правительству. Он имеет на это право. Возвращайтесь домой.
– Наш дом там, в верховьях!
Теперь уже я вопила в голос.
– Мои дети родились на Перибонке, мы все там живем.
Мне хотелось плакать от ярости, и, наверное, бригадир сплавщиков это понял. Он резко сбавил тон и, приблизив лицо к моему, сказал помягче:
– Возвращайтесь в Пуэнт-Блё, мадам. Тут на лодках по-любому больше не пройдешь. Мне очень жаль.
И он пошел к своим работягам, ловко перепрыгивая с бревна на бревно и все так же выкрикивая приказания. А мы остались смотреть на реку, или, точнее, на то, во что она превратилась. В ноздри бил запах размокшей древесины. Мы смотрели, как сноровисто работают десятки мужчин. А там, наверху, дровосеки вырубали наш лес и грузили его для отправки на завод деревообработки. Кто обладал властью сотворить такое, даже не спросив нашего мнения?
Никто из нас не мог пошевельнуться, и мы надолго замерли так в своих лодках. Наконец Томаса кто-то тронул за плечо – это была Мария. «Мы не можем остаться здесь, – сказала она. Лучше повернуть к Пуэнт-Блё».
Большинство наших рек испытали на себе лесосплав, и с течением времени много семей, как и мы, возвратились в Пуэнт-Блё. А лесоводческие компании методично строили все больше дорог, поднимаясь все выше и вырубая все больше деревьев.
А мы – мы остались в резервации. Больше все равно деваться было некуда. Древесину поставляли на заводы по производству бумаги и на лесопилки. Они обеспечивали работой колонистов. Наконец-то наметился прогресс. Люди так верили в него. Но жизнь – это ведь круг. Время не преминет когда-нибудь напомнить им об этом.
Долгие годы я не бывала на Перибонке. А когда наконец по прошествии десятков лет приехала туда на пикапе с Антонио, то не узнала этот край. Дорога проходит за Сен-Люджер-де-Мило и пересекает горы. На берегах много частных домов, а леса почти не осталось. Мы разбили палатку на берегу озера.
Местный егерь, молодой человек не больше двадцати лет, вышел к нам навстречу.
– Вы, приезжие, наубивали много дичи. У вас есть разрешение?
– Мы индейцы. Мы имеем право охотиться здесь.
Он взглянул на меня, и в глубине его глаз я прочла презрение. Он был высокий, здоровенный и краснорожий, и я, в моей юбке в клетку, с крестом на шее, беретом и трубкой, для него была всего лишь старой индианкой. Отродьем дикарей.
– Вы не имеете права.
Он попытался отобрать у меня ружье, и Антонио кинулся на него. Сцепившись, они покатились по земле. Когда мой сын поднялся, тот, другой, остался лежать на земле безжизненный, с распухшим глазом и ртом, полным крови.
– Скорей, Антонио. Уходим. Он еще принесет нам несчастье.
Больше я никогда не видела этого человека и никогда не приезжала на Перибонку. Но каждый день думаю об этом.
Boomtown[10]
Boomtown[10]
Мы лишились части наших исконных земель, поэтому пришлось научиться жить иной жизнью. Перейти от жизни в движении к оседлому существованию. Мы не умели так жить и не умеем по сей день. Тоска овладела нами и оставила горький осадок в сердцах.
Кто имел свои дома, те заперлись в них, другие разбили палатки у самого озера. Первая зима в Пуэнт-Блё выдалась устрашающей. Ветер носился над замерзшими водами озера и сносил в деревне хижины и палатки. Правительство раздавало семьям субсидии, чтобы те хоть как-то выживали. Мы вполне могли умереть с голоду, ибо дичи вокруг резервации не хватало на всех. Люди инну перешли от самостоятельной жизни к зависимой, и больше так никогда из нее и не вышли.
В Пуэнт-Блё заняться было особенно нечем. Все, что мы знали и умели, тут не годилось. Такие мужчины, как Томас, жили с опустошенной душой, и огонек в их глазах потихоньку угасал. Им даже не надо было убивать нас. Им достаточно было просто заставить нас голодать и спокойно смотреть, как мы умираем медленной смертью.
Многие нашли утешение в спиртном. Можно ли винить их за это желание хоть как-то унять боль и печаль? Кое-кто попробовал возделывать ближайшие поля. Ох и забавные же фермеры из них получились. Некоторые устроились гидами в охотничьи хозяйства. В их числе были и Томас, Даниэль и мои сыновья – они работали в роскошном заповеднике Лаврентийского парка. Помогать приезжим богачам доставлять охотничьи трофеи в Чикаго, Нью-Йорк или куда-нибудь на Мичиган – хоть и было унизительным делом, но по крайней мере они жили в лесу.
Другие нанимались рабочими на стройки, где им поручали простенькие, скверно оплачивавшиеся подработки вроде помощи лесорубам, бесстыдно обиравшим их. Такие возвращались сломленными.
Роберваль переживал изобильные времена. Стройки привлекали новых поселенцев. Необходимо было возводить дома, прокладывать улицы, чтобы дать всем жилье. Открывались новые торговые предприятия: кирпичный завод, литейная мастерская, прядильная фабрика, производившая шерстяную пряжу, даже мануфактура по изготовлению каноэ. Деревенька бедных фермеров превратилась в процветающий промышленный город.
У Жирнюги Билла, который так и греб денежки лопатой на своей лесопилке, древесины было теперь завались – он превращал бревна в доски.
– Компании дерутся за лес вокруг озера Сен-Жан, – объяснил он мне как-то раз, когда я пришла к нему купить брус, чтобы расширить нашу лачугу. – «Ля Прайс», «Квебек Девелопмент», Компания по переработке древесины в Чикутими набивают политикам карманы – кто больше взяток даст. Дерево нынче идет по самой выгодной цене, мадам Симеон. Вот так-то.
– И это вы называете прогрессом?
Уильям Жирар лишь пожал плечами.
Я и мои золовки посвятили себя плетению затейливо украшенных корзин из лыка, шитью мокасинов из кожи
Я всегда ненавидела слово «ремесленничество». Но именно это позволило нам сохранить наши знания и умения внутри семьи. Оно было последним остававшимся у нас сокровищем.
Железные дороги
Железные дороги
Я ненавижу поезда. Ненавижу их железные рельсы, которые кромсают пейзаж, локомотивы, которые ревут и воняют.
Когда железную дорогу проложили в Роберваль, он был скромным приходом для фермеров, деревней, где к церкви прижимались всего несколько домиков. Индейцы с белыми мирно жили на берегу Пекуаками. Поезд изменил все.