Тут слово взял человек в сутане, до этого стоявший спокойно. Он настаивал на том, что детьми займется церковь.
– Не захотите же вы противоречить воле Господа и предоброй святой Анны, надеюсь, – медоточиво произнес он.
Святая Анна – наша покровительница. Я вдруг почувствовала, что колеблюсь с решением.
Полицейские на лодках доставили детей к самолетам. Некоторые, не умевшие плавать, расплакались, потому что боялись упасть. Каноэ вернулись на берег пустыми, а самолеты взяли разбег. Взревели моторы, и металлические птицы взмыли в бескрайнее небо. С набитым брюхом они набрали высоту, а потом повернули на запад, унося моих внуков и всех остальных детей. Нас на берегу пронзило общее чувство стыда – ни у кого не хватило духу противостоять воле Оттавы и Рима. Самолеты исчезли, облака поглотили их.
Мы ничего не знали о пункте их назначения – Форте Джордж. Священник объяснил нам, что это остров на землях племени кри, на границе кри и инуитов, в конце Великой Реки. Люди инну знали этот бурный поток, впадавший в море Севера, но ни один из нас не доходил до тех мест, расположенных в сотнях километров от Пуэнт-Блё.
На следующий день воцарилась зловещая тишина. Только представьте себе деревню, в которой нет детей.
Медленно протекал месяц за месяцем на берегу Пекуаками. Зима выдалась еще более хмурая и тоскливая, чем обычно. У нас не было никаких новостей о малышах. Вопреки увещеваниям священника, многие родители винили себя в том, что отпустили детей. Но сожалеть об этом было слишком поздно. Томас по-прежнему охотился в окрестностях Пуэнт-Блё, несмотря на то что дичь попадалась все реже. Все земли были распаханы, и теперь приходилось преодолевать приличные расстояния, чтобы добраться до леса. Я же в свою очередь старалась найти забвение в ремесленничестве.
В июне самолеты вернулись, и все высыпали на берег. Дети были коротко подстрижены, одеты как одевались белые, а в их взглядах как будто что-то умерло. Или, может быть, что-то умерло в нас.
Я тоже вслед за всеми вышла на берег, бродя и отыскивая своих среди усталых лиц. Когда я увидела, что старшая дочь Антонио Жаннетта – так отец назвал ее в честь своей любимой сестренки, – идет к нам одна, сердце мое сжалось. А где же Жюльенна?
– А где твоя сестренка, Жаннетта?
– Не знаю.
Ее голос дрожал. Антонио бросил на меня тревожный взгляд. Священник, который привез детей, подошел к нам.
– Зимой ребенок захворал. Ее состояние становилось хуже и пришлось срочно перевезти ее в госпиталь в Монреале. К несчастью, доктора не смогли спасти ее. Мы много молились о ней.
Жена Антонио рухнула на колени и испустила вопль, словно расколовший небо. Мой сын недоверчиво уставился на священника. Никому не пришло в голову известить семью.
– У нее было что-то с сердцем, – продолжал тот.
– Никогда у моей внучки не было проблем с сердцем, – перебила его я.
– Я не доктор, мадам Симеон. Она начала жаловаться на плохое самочувствие. У нас не было выбора – только отправить ее в госпиталь. Потому что у нас там лишь скромный диспансер, в Форте Джордж.
Мою невестку трясло как осиновый листок. Я крепко обняла ее и прижала к себе. Антонио так же крепко обнял Жаннетту, так мы остались на берегу и плакали все вместе.
В тот вечер, лежа в нашей постели, я всем телом приникла к Томасу. Впервые прикосновение моей кожи к его коже не смогло ни унять боль у меня внизу живота, ни вновь зажечь искру жаркой страсти
Мы так никогда и не узнали, что же на самом деле случилось, пришлось ли нашей малышке страдать от боли и что за сердечный недуг у нее открылся. Да впрямь ли она была больна? Никто в семье не мучился такой болезнью.
Позднее, когда поползли ужасные слухи о таких пансионах, я много думала о том, что же на самом деле произошло с Жюльен-ной, но так и не нашла ответов.
Зло
Зло
Мои дети родились в лесу. Мои внуки выросли в резервации. Первые получили образование на наших землях, а вторые – в пансионе. Возвратившись, малыши хорошо изъяснялись по-французски. Белые священники запрещали им говорить на языке инну-эймун и даже наказывали тех, кто не слушался. Так разрушили еще один мост, соединявший поколения. Они думали, что, лишив их родного языка, сделают их белыми. Но инну, который умеет говорить по-французски, остается тем же инну. Вдобавок еще и с травмой.
В первый раз за всю нашу историю молодые инну не обращались к старшим, чтобы чему-то научиться. Хуже того – они питали к ним недоверие, поскольку их преподаватели твердили им, что их предки, не умеющие читать, были дикарями, некультурными, отсталыми. Вынужденные это выслушивать, они в конце концов сами в это поверили.
Когда в конце лета самолеты появились снова, детей опять увезли в Форт Джордж. Нас ожидала еще одна зима без них. Это тоже вызывало ярость.
Томасу удалось убить несколько лосей, чтобы обеспечить нас шкурами. Мокасины и расшитые бисером рукавицы продавались хорошо, как и плетеные из бересты корзины. Долгие часы мы просиживали за работой, и мой младший, Жерар, как и раньше, помогал нам. А вот Клеман ходил с отцом в лес. Антонио часто оставался дома и напивался. Есть печали, которые оставляют на сердце неизгладимые шрамы.
Мы начинали замечать странные явления, каких отродясь не видели в Пуэнт-Блё. Мужчины целыми днями напивались вдрызг и принимались колотить жен. Пили и матери, даже беременные, а потом дрались меж собой. В прежние времена люди употребляли летом, но никогда – в остальное время года, ибо никто не привозил спиртного на наши земли. Теперь же, когда все осели в Пуэнт-Блё, многие просто не знали, чем бы им еще заняться.
А еще появилось много несчастных случаев на железнодорожных путях. Одурманенные алкоголем люди шли по рельсам, нимало не тревожась о том, что тут могут проезжать локомотивы. Некоторые прямо там засыпали, и днем, и ночью. После трагической гибели нескольких человек поезд, въезжая на территорию Пуэнт-Блё, стал тормозить, и машинист включал сирену, которая гудела до тех пор, пока он не выезжал из резервации. Они и сейчас еще так делают.
Первые самоубийства вызвали настоящее потрясение. Такого здесь никогда не видели. Что могло толкнуть людей на столь отчаянный шаг? Потом их становилось все больше. Внезапно разразилась эпидемия смертельных случаев.
А со стороны казалось, что ситуация в резервации улучшалась. Строились новые дома, открывались новые магазины. Прежняя палаточная деревня начинала походить на современную общину. Наконец пришел прогресс. Но накапливались и признаки разрухи: обветшалые кварталы, улицы глинобитных хижин, где поздними летними вечерами бесцельно шаталась молодежь.
Алкоголь и насилие не были проблемами сами по себе. Скорее – симптомами исподтишка подкрадывающегося зла, которое подтачивало людей инну.
Общежитие на четырнадцать квартир
Общежитие на четырнадцать квартир
Моя дочь Жаннетта влюбилась в одного из тех мужчин, что трудились на прокладке железной дороги. Он, незаконный сын индейца, пользовался статусом белого. А моя дочь, выйдя за него замуж, лишилась своего статуса индианки. Еще одна махинация, чтобы заставить нас исчезнуть. Ей поневоле пришлось покинуть резервацию. Но в том городе, где она и ее дети оказались единственными краснокожими, все знали, кто они на самом деле. Жаннетта вырастила в городе десятерых детей, девять из которых – девочки. Но жизнь среди белых хотя бы избавляла их от пансиона.
Альма была поселком, состоявшим из вереницы домиков на пологом берегу Петит-Дешаржа. Вода в речке воняла древесной массой с завода по производству бумаги, где работал Франсуа-Ксавье, муж Жаннетты. Ему платили там неплохую зарплату, позволявшую кормить семью. Жаннетта мечтала уехать из его общежития, разделенного на квартиры.
Однажды я приехала посмотреть, как она живет. На старом грузовичке Клемана мы отправились в паломничество в Сент-Анн-де-Бопре и ненадолго остановились в Альме. Со мной были Мария и Кристина, а еще мои дочери Анна-Мария и Виржиния с мужьями. На ночь мы разбили палатки за общежитием, в котором находилась квартира Жаннетты. Массивный силуэт четырехэтажного строения выделялся на фоне других, более скромных домов поселка. По обе стороны здания винтовые лестницы вели на широкие балконы. Здесь кучками ютились четырнадцать семей.
Англичане – те жили выше по течению, по другую сторону Гранд-Дешаржа, в Ривербенде, в зажиточном квартале. Там под деревьями стояли стройные ряды изящных невысоких домиков.
Слухи о нашем приезде распространились с быстротой молнии. Соседи высовывали головы из окон. Другие, кто жил подальше, приезжали на авто. Весь город высыпал поглазеть на дикарей. Любопытные зеваки отпускали шутки насчет наших одежд, им они казались странными, как и наши длинные волосы, и наши палатки. Сдержанность наших манер казалась им пугливой нелюдимостью. Их подозрительность внушала нам ужас. Цвет нашей кожи слишком резко отличался от белизны этого городка.
Мы уехали утром, прямо на рассвете. Что разбило мне сердце – так это вовсе не полные недоверия взгляды, уж с этим-то я бы справилась, – но мучившая детей Жаннетты неловкость перед семьей, которую они стеснялись, и это потрясло меня до глубины души. Я понимала ее, и это было для меня труднее всего. После нашего отъезда этим детям предстоит сносить колкие замечания и насмешки. Даже в городе быть инну нелегко.