Я лег на открытую книгу.
Комати ровным тоном без эмоций спросила:
— Что случилось?
— Дарвин все же был плохим человеком. Мне жаль Уоллеса. Он же первым выступил с теорией, а вся слава досталась только Дарвину. Пока я не открыл эту книгу, я даже имени Уоллеса не знал.
Некоторое время мы оба молчали. Я так и не поднимал головы, Комати ничего не говорила, продолжая протыкать клубок шерсти. Через некоторое время она сказала:
— Когда читаешь биографии и исторические сочинения, нужно быть осторожным…
Я поднял голову. Комати, встретившись со мной взглядом, медленно продолжила.
— Нельзя забывать о том, что написанное здесь — это не более чем одна из версий того, что произошло. Что было на самом деле, может быть известно лишь участникам событий. Кто и что сказал, что сделал — мы получаем информацию со слов и из интерпретаций других. Даже в реальном времени в интернете возникают недопонимания, а что уж говорить о прошлом. Откуда знать, что есть правильный ответ.
Комати с хрустом наклонила голову.
— Но зато вы, Хироя-сан, узнали об Уоллесе из этой книжки. И думаете о нем. Выходит, что в этом мире появилось место, в котором Уоллес жив.
Место, в котором Уоллес жив?
Кто-то думает о ком-то. И тем самым создает место для его существования?..
— К тому же Уоллес — очень известная личность. Например, есть такое понятие, как линия Уоллеса на карте мира, — это граница зоны между азиатской и австралийской фауной. Его достижения были признаны. А ведь в тени притом оказалось огромное количество великих людей.
После этого Комати приложила указательный палец ко лбу.
— Если отставить в сторону этот вопрос, я хотела сказать по поводу «Происхождения видов». Я думала, что со стула упаду, когда узнала, что книжка была опубликована в 1859 году.
— Почему?
— Так это же всего-навсего сто шестьдесят лет назад. Совсем недавно.
Совсем недавно… Правда? Я нахмурился, размышляя об этом, а Комати притронулась к шпильке с украшением в прическе.
— Когда приближаешься к пятидесяти годам, промежуток времени в сто лет кажется коротким. Сто шестьдесят лет — если постараться, я столько, пожалуй, могу прожить.
Это меня убедило. Вот уж кто бы смог прожить сто шестьдесят лет, так это точно Комати-сан.
Тык-тык. Тык-тык. Комати молча тыкала в шерстяной шарик иголкой.
Я опустил глаза в книгу и подумал о тех неизвестных людях, которые работали рядом с Уоллесом.
Когда я вышел из центра, зазвенел мобильный.
Это был Сэйтаро. Мне почти не звонили друзья, поэтому я остановился в напряжении.
— Хироя… это я… я.
Мне показалось, что Сэйтаро плачет по ту сторону трубки. Я не знал, что делать.
— Что случилось, Сэйтаро?
— Меня опубликуют. Я буду дебютировать как писатель!
— Что?
— В конце года! Мне пришло письмо от редактора из издательства «Мэйпл»! Я выставлял на книжном базаре осенью небольшую брошюрку с рассказами, так вот, редактор, ее зовут Сакитани, — она ее прочитала! Мы несколько раз встретились, немного исправили тексты, и вот сегодня она сообщила, что проект одобрили.
— Вот это да! Здорово!
Я дрожал.
Здорово. Правда здорово. Мечта Сэйтаро осуществилась.
— Хироя, я тебе хотел первому рассказать.
— Спасибо.
— Никто из окружающих, скорее всего, не верил, что я стану писателем. Но в старших классах ты был единственным, кто меня поддержал. Ты сказал, что у меня интересные рассказы и чтобы я писал их дальше. Может, ты уже и забыл, но для меня это стало движущей силой, чем-то вроде талисмана, в который я больше всего верил.
Сэйтаро плакал, да и я не смог сдержать слез. Кто бы мог подумать, что мои… мои слова… Он так сильно дорожил ими.
Но Сэйтаро смог писать дальше и публиковать свои работы не благодаря им. А наверняка благодаря тому, что он поверил в себя.
— Ну что, теперь ты будешь не сотрудником управления, а настоящим писателем, — сказал я, вытирая нос. На это Сэйтаро ответил со смехом:
— Нет. Я смог писать благодаря тому, что у меня была работа в управлении. Я не собираюсь ее бросать.
Я повторил про себя еще раз его слова и обдумал их смысл. Пусть они и не были логичными, но мне казалось, что я понимаю его чувства.
— При ближайшей возможности давай отпразднуем, — предложил я, после чего наш разговор завершился.
От этой новости я никак не мог успокоиться и сделал несколько кругов вокруг центра. Перед металлической решеткой стояла маленькая скамеечка под деревом, на которой можно было еле-еле разместиться вдвоем. Я присел на нее.
По ту сторону решетки был школьный двор. Несмотря на то что общественный центр располагался на территории школы, между ними была решетка. На спортивной площадке с гимнастической конструкцией играли школьники — наверное, уроки закончились.
Уже конец февраля, солнце заходит позже.
Пытаясь успокоиться, я засунул руки в карманы спортивной куртки.
В левом было мое письмо из капсулы будущего, в правом — самолетик из войлока, который подарила Комати.
Я так и не вытащил их из карманов и, достав теперь оба предмета, держал их на ладонях.
Самолет. Продукт цивилизации, известный любому человеку. Никто сейчас не удивляется тому факту, что машина летит по воздуху, неся на своем борту большое количество пассажиров и грузов.
А всего лишь сто шестьдесят лет назад…
В Европе непоколебимо верили в то, что все живые существа были созданы богом и все, существовавшее прежде, не изменит своего вида в будущем.
Саламандры родились из огня, а райские птицы и правда посланники, прилетевшие из рая. Все серьезно так думали.
Поэтому Дарвин и сомневался, прежде чем заявил во весь голос о своей гипотезе. Судя по всему, он тоже боялся, что не сможет приспособиться к окружающей среде и будет обречен на исчезновение.
Но сейчас теория эволюции кажется вполне естественной. То, что считалось невероятным, теперь стало общепризнанным. И Дарвин, и Уоллес, и остальные ученые того времени верили в себя и продолжали свои исследования и публикации…
Они изменили среду, которая их окружала.
Я смотрел на самолетик на правой ладони.
Если бы сто шестьдесят лет назад кто-нибудь рассказал о таком транспорте, вряд ли бы ему кто поверил. Просто возразили бы, что металл не может летать. Что это все байки.
Я тоже думал.
Я думал, что у меня нет таланта, что я не смогу устроиться на работу. Но ведь я сам отобрал у себя возможности. А в левой руке были надежды, которые я хранил в земле все эти годы. Развернув сложенный в четыре раза листок, я наконец раскрыл его.
Посмотрев на текст, я ахнул.
«Я буду рисовать иллюстрации, которые останутся в сердцах людей».
Вот что я тогда написал. Это был мой почерк.
Разве? Хотя да, именно так.
Моя память изменила текст и сохранила его иным. Я был уверен, что написал «Я оставлю след в истории иллюстрации». Я думал, что разрушилась моя большая мечта, что меня не призн
Я вспомнил руки Нодзоми, как она спасла мою картинку, которую я собирался скомкать. Ее голос, когда она говорила, что ей понравился мой рисунок. А я ведь не принял это за чистую монету. Я решил, что она просто из вежливости так говорит. Потому что не верил себе и не верил другим.
Я должен просить прощения у себя самого, у себя, которому было восемнадцать. Прости меня, пожалуйста.
Надеюсь, еще не поздно. Если только я смогу нарисовать такие картины, которые зацепят и останутся в чьем-то сердце, все остальное будет неважно… Прославлюсь ли я… Что будет со мной дальше…
Это станет тем самым «местом», в котором я смогу жить.
На следующий день я взял скетчбук и художественные принадлежности и отправился в общественный центр.
Не только конфуциусорнис, но и другие фотографии из «Визуальных свидетельств» подпитывали мое воображение. Неважно, смогу ли я отправить работы на конкурс, мне просто хотелось опять серьезно взяться за рисование.
Войдя в культурно-общественный центр, я увидел, что седовласый мужчина, который всегда был за стойкой при входе, стоит рядом с Комати и разговаривает. Пройдя мимо них, я направился в библиотеку.
Я взял «Визуальные свидетельства», сел за стол и стал выбирать фотографии. Когда присматриваешься к ним с целью создать иллюстрацию, с восторгом видишь их совсем в ином свете. Может, нарисовать жуков-усачей?
А можно придумать дизайн на основе крыльев летучих мышей. О, а еще можно нарисовать жестким карандашом портрет Уоллеса, это тоже интересно.
Я с восторгом переворачивал страницы, когда вошла Комати. Она обратилась к Нодзоми:
— Говорят, что Мурои-сан некоторое время не сможет приходить.
Я поднял глаза и посмотрел на них.
— Роды у дочери случились раньше, чем планировали. Нодзоми-тян, а ты не сможешь до конца марта помочь с делами в администрации?
Нодзоми казалась немного озадаченной, но кивнула…
Нет, ведь это же…
Я встал. Инстинктивно, прежде чем успел сообразить, что делаю.
— Извините…
Комати-сан обернулась.
— Давайте… давайте я буду помогать.
На лбу выступил пот. Что я такое несу?
Но ведь Нодзоми должна работать в библиотеке. Она же так старается, чтобы стать библиотекарем.
Что нужно делать в администрации, я не знаю, но у меня полным-полно времени.
Комати, даже не шевельнув бровью, пристально посмотрела на меня, а затем слегка улыбнулась.